Читать онлайн Пархом Гыпопо - БезЗвёздная Пыль

Беззвёздная Пыль.

Вместо предисловия.

Мир — Прокофьева. «Звёздная Кровь». Логичный, живой, красиво собранный. Достойный того, чтобы в нём пожить подольше.

История — моя. Персонажи живут, ошибаются, курят, шатаются и не собираются быть героями. Их об этом не просили, и они бы отказались.

Жанр — социальная фантастика. Стиль — обрывочный, резкий, как мысли, которые не успели причесать.

Тут есть голые тела, не очень голые души и кое-что, от чего самому неловко при перечитывании. Значит — попал куда надо.

Персонажи, как водится, ожили и начали хозяйничать. Автор сопротивлялся. Автор проиграл.

Местами — тяжело. Местами — с хохотом. Иногда одновременно. Углы не заточены. Эмоции не сглажены. Фразы короткие. Некоторые — как выстрел. Некоторые — как промах. Но ствол не дрожал.

Если откликнется — значит, не зря.

Сначала была Пыль.

Потом — визг. Потом — топот. Потом — цезарь.

Птенец — ещё совсем молодой, с хохолком, торчавшим на макушке пучком перьев, в которых путалась вся радуга. Метр с небольшим росту, ноги работали с частотой швейной машинки. Клюв короткий, когти — ещё не насмерть, но проверять не хотелось. Мелькал в пыли, как живое пламя.

За ним — Дрюня. Он же Прик, но так его называли только взрослые и только когда серьёзно. Сейчас он был Дрюня.

Синтетик выбежал первым: широкий шаг, лёгкий кибер-наклон вперёд, руки пустые, но уже считающие траекторию. Он не торопился. Он знал — цезарь устанет. Детвора — никогда.

— Дрюююня! Лови его! — взвизгнуло откуда-то сзади, и по дороге полетели тапки.

За Приком неслась орава: босые, в сапогах на два размера больше, в шортах, в платьях, один — в трусах с нарисованным драконом. Дракон на трусах выглядел испуганным. Возможно, не без причины.

Патрик, светловолосый носатик с палкой в руке, летел первым, дыша как паровоз, который опаздывает на собственное расписание.

Бусинка с двумя торчащими косичками — чуть позади. У неё шатался передний зуб. Зуб мешал бежать, мешал орать и мешал жить, но выпадать не собирался — из принципа.

— Цезарь наш! Я первая схвачу!

Кто-то падал, кто-то поднимался, кто-то хватал чужую руку, кто-то пинал в бок. Пыль взлетала, висела в воздухе и медленно оседала на место, которое дети уже покинули.

Справа — старые ангары, где чинят машины. Когда пронеслись мимо, оттуда с резким жужжанием взмыл дрон разведки — тёмно-серый, с тонкими крыльями и синим огоньком на брюхе. Он сделал оборот над головами и ушёл вверх, как будто ему стало стыдно за компанию.

Бусинка замерла. Задрала голову. Косички встали горизонтально. Дрон уже был точкой в небе, но она всё ещё смотрела — туда, где он исчез, где пыли нет и всё летает.

Потом вспомнила, что бежит. И побежала.

Мимо — сушилки с мяс-грибами, какие-то короба, стена, обмотанная лозой, которая давно перестала быть декоративной и стала несущей конструкцией.

Из-за контейнера выглянула тётка в фартуке:

— Да чтоб вас, хвостатых чертей!..

Но дети были уже мимо. Тётка осталась ругаться с пылью.

Цезарь подскочил на повороте, заложил вираж боком — с достоинством гонщика, которому плевать на правила, — и влетел в узкий проход между сараями. Там его ждал Дрюня.

— Обнаружено. Перехват, — коротко бросил он на глобише.

Перехват не удался. Птенец юркнул под перевёрнутую тачку и выскочил с другой стороны, оставив после себя только перо и чувство профессионального унижения.

— ДААААА!!! — заорал Патрик, ныряя следом.

Бусинка, отстав, вдохнула поглубже. Зуб качнулся, но устоял.

— Паааатрик! Подожди! — и бросилась вперёд, перемахнув через ящик, который не ожидал такого к себе отношения.

— Берегись клюва! Он щиплется! — добавила она уже на лету, с хохотом, которому зуб всё-таки мешал.

А дальше — снова дорога, снова жара, снова визг. Кто-то закашлялся от пыли, кто-то орал, что потерял тапок, кто-то пел:

— Цезарь-цезарь, клюй как хочешь, мы тебя на суп погоним!

Тапок, к слову, так и не нашёлся. Он лежал у дороги, одинокий и тёплый, и ждал хозяина с терпением, на которое способна только обувь.

Сол Мария.

Горячая вода — по часам.

Как месячные. Только не мои. Чужие. Случайные. Внезапные.

И вот стою, как дура, в полотенце, считываю расписание с трубы. Всё, как всегда — не по мне.

Выходишь на улицу — и сразу в лицо: жара, пыль, копчёная рыба. Доброе утро, Единство.

Утром всё звучит громче. Каблуки, шаги, чужие мысли.

Идти по этой дороге — как по минному полю. Только вместо мин — грязь, пыль, и взгляды.

Местные тётки смотрят с прищуром. Не любят.

Я знаю, за что. У них всё утянуто, сведено, как узел. А я — мягкая. Женская. Фигуристая. Видно, что тело живёт.

Форма на мне старая, военная. Когда-то была утилитарной. Теперь — просто носится. Подогнала под себя. Сколько можно прятаться? Пусть глазеют. Глаза не выколю.

Когда иду, слышу, как натягивается по швам. Не потому что мала — просто я настоящая. Живая.

Лучи ещё низко. Свет скользит по пыли, как по коже.

Тени — длинные, как обиды.

Иду в бар. Он без названия. Я зову его «Может Быть». Может быть — станет лучше. Может быть — не я сегодня нарежу десятую бадью корнеплода. Может быть — просто будет тише.

Сзади — визг. Звонкий. Знакомый.

Не оборачиваюсь. Уже знаю.

Цезарь. Птенец. Пёстрый, бешеный. Прыгает, как угорелый.

За ним — дети. Их толпа. Кто босиком, кто в шортах, кто в тапках. И, конечно, Дрюня.

Как ледокол — вперёд, сквозь пыль и хохот.

Меня обдало с ног до головы.

Я только выдохнула. Отряхнулась.

— Ну, ураган прошёл. Без разрушений.

Хотя кто знает.

Иду дальше. Пыль ещё висит в воздухе. Световые блики плавают, как рыбы в мутной воде.

Смотрю вверх. Днём он невидим. Но ночью — он там.

Звёздный Трон. Висит, как ком в небе.

Светящееся кольцо.

Местные говорят — божество. Или страж. Или дух.

Рикс, когда ездит на Тинг, приносит слухи: астро-инженерная система, бла бла, стабилизирует экосферу… Ха.

Стабилизирует, говоришь? А волосы у меня от него дыбом.

А по ночам — холод по спине, будто кто-то смотрит.

Я не инженер. Я женщина. Но знаю: всё, что требует поклонения и не отвечает — скорее угроза, чем бог.

Мимо ангара. Стены — облупленные. Как старая кожа.

И сразу запах — краски, металла, людей.

И тут накатывает. Воспоминание.

Южная Америка.

Жара. Пахнет телом, фруктами, кофе, потом — но живым.

А здесь — вонь копчёной рыбы и сварки. Рыба… странно. Копчёная. Я ж её здесь, в Единстве, отродясь не видела.

Может, и правда опять кусок памяти подбирается, ворочается где-то внутри. Что-то там, в нейронах, шевелится. Как запах из прошлого, забытый, но живой.

Вот сейчас помню и кто я и зачем я. Почему здесь.

Был один. Обещал. Говорил красиво. А потом — стал жить с какой то юной стервой. Без объяснений.

Да, я прыгнула на Хельгу из-за него. Чтобы исчезнуть. Перезапуститься.

Думала: начну заново.

А вышло — будто стёрли не боль, а всё остальное.

Память вернулась. Не вся. Но хватило, чтобы снова захотелось чего-то настоящего…

…настоящего… Йоко…ну почему она…?

Вот уж кто бесит. Худая. Без форм, но уверенная, как будто мир крутится вокруг её тазовых костей.

Душ занимает надолго. За что держится — неясно. У неё там и держать-то нечего.

Я — потом, с полотенцем по скамейке. И, главное, Лис — у неё.

Он — странный. Полукровка. Глаза у него, как будто не здесь. Как будто между мирами.

И слышу, как трахаются. Не раз.

Скрип, дыхание, полустон.

Йоко, зараза, ещё и стонет красиво. Природа иногда даёт несправедливо.

Но мы тоже кое-что умеем. В эти выходные, кстати. .. Ха.

У меня с этим — всё в порядке. Внимание есть.

Но всё не то.

Смотрят потом снизу вверх, как на статую. А я не камень. Я живая.

Мне нужно — вровень. Или сверху. Лучше — сверху.

Восходящий. Он бы подошёл. И для тела, и для дела.

Ну что Сол Мария…

Бывший аналитик-референт в Утопии.

А теперь подсобка на кухне. Подаваллщица в баре. Нарезательница корнеплодов. Жарильщица мяс-грибов. Разливальщица местного пойла.

Ты смеешься, когда за стеной кто-то плачет или трахается.

Потому что здесь, в Единстве, так и живут. Через боль и плоть.

И я все ещё помню, как это — чувствовать всё сразу.

°°°

Шин.

Запах — тёплый, терпкий. Мяс-грибы, алкоголь и что-то слегка мыльное. Может, полы мыли недавно. Может, кто-то из тех, кто остался чистым.

Свет сверху дрожит. Тени ползут по столам, как мысли, которым не нашлось места в голове.

Сижу у стены. Кружка почти пуста. Пальцы держат её так, будто она ещё прохладная. Но она уже давно тёплая. И больше не охлаждает.

Йоко… Йоко…

С ней всё, как всегда: быстро, резко, по касательной. Она даёт себя тронуть — и исчезает. Спит со мной. Иногда. Не потому что хочет, а потому что может. Разница — как между подарком и сдачей.

Говорят, она теперь с Лисом тоже. Может быть. Может, нет.

Он только вернулся с Тинга. В руке — гвоздь. Теперь он другой. Восходящий.

Мы с ним почти одного возраста. Может, он даже младше. Но на него смотрят так, будто он уже не из нашей массы. А из света.

Он не знает, кто я. Да и я не знаю его. Но я знаю, как на него смотрит Йоко, когда думает, что никто не видит.

Этого достаточно.

Я не злюсь. Но чувствую, как где-то под кожей пульсирует — не то чтобы ревность. Скорее — стёртость. Как надпись на монете, которую слишком долго носили в кармане.

Не знаю, стоит ли подойти к нему. Сказать что-то. Глупо. Мы даже не пересекались толком. Ковчег — тесный. Но это не делает нас ближе. Иногда теснота — это просто теснота.

— Шин? Ещё? — спрашивает Сола.

Я не сразу замечаю, что она рядом. Голос у неё — тёплый, не вкрадчивый. Просто из тела. Из силы.

Она наклоняется чуть ближе. Ставит кружку. И я чувствую запах её кожи. Не духи. Не синтетика. Кожа. Тепло. Как будто рядом не просто человек — а земля, которая ещё помнит лето.

Смотрю на неё. Грудь. Бёдра. Плечи. Она не играет. Не флиртует. Но именно это — именно это заводит.

Йоко — как искра. Яркая, быстрая. Обожжёт и не заметит.

Сола — как жар. Медленный. Плотный. Такой проникает глубже.

Ловлю себя на мысли: а что, если… Не чтобы забыть. Не чтобы сравнить. А просто — быть рядом с тем, кто не исчезает.

Она не смотрит на меня с намёком. Она просто здесь.

И от этого становится тише.

Не знаю, что делать. Но внутри будто появляется контур. Иногда этого достаточно, чтобы не развалиться.

°°°

Йоко8.

Гулкий свет, жар от генератора, пыль в воздухе, дрон на вскрытии. И немного пота под формой, потому что душ — завтра. Если повезёт.

Отвёртка выскальзывает из пальцев и падает со звоном. Не громким, но обидным.

— Блядь.

Пот соскальзывает по виску. Липкий. Пахнет старым пластиком и честно прожитым днём.

Горячая вода была утром. Тогда я выбрала волосы, а не промежность. Теперь вот сижу. И чешусь.

Пальцы скребут по краю металлической обшивки. Томмо не заводится. Контактная группа горит — не буквально, но по ощущениям разница невелика.

Я бы закурила, но тут всё взрывоопасное. С табаком у нас только командир, да и тот прячет его как яйца дракона. Яйца целее будут.

Наклоняюсь ближе. В линзе дрона — моё отражение. Лицо чистое. Почти милое. Глаза чуть раскосые, как у девочек в аниме. Когда-то я этим пользовалась. Сейчас — просто принимаю.

Тело — как у пацана в хорошей форме. Пресс — как у курьера с Токийской границы. Сиськи? Они есть. Но если потеряю — некролог не напишут. Зато ноги длинные. И пальцы.

Пальцы — мой инструмент. И моё оружие. В Триаде я ими воровала деньги, вводила коды, ласкала тех, кому платили за мои улыбки. Теперь я ими настраиваю дроны, накладываю повязки, ввожу обезбол.