Читать онлайн Сергей Патрушев - Богатый и бедный

Снег в этом году выпал поздно, уже в середине января, и лег на город не пушистым одеялом, а серой, спрессованной коркой. Артём смотрел на него сверху вниз. Его пентхаус на сорок втором этаже стеклянной башни, венчающей деловой центр, продавливал низкие облака своей крышей. Город отсюда казался не живым организмом, а схемой, макетом, собранным из тусклого пластика. Желтые и красные нити дорог пульсировали в такт невидимому сердцу, но пульса этого Артём не чувствовал. Он чувствовал только глухую, вязкую тишину, которая заполняла пространство между панорамными окнами и его кожаным диваном.

Диван стоил как трехкомнатная квартира Андрея. Артём знал это, потому что сам оплачивал счета. Черная, идеально выделанная кожа «наппа» холодила даже через тонкий хлопок домашней рубашки. Она была стерильной, анатомической, лишенной памяти. На ней нельзя было оставить вмятину, продавить ее тяжестью мыслей или просто ссутулиться так, чтобы спинка приняла форму твоего отчаяния. Диван всегда возвращал тебя в исходное положение — в позу утомленного, но безупречного хищника.

Артём провел ладонью по подлокотнику. Ни единой царапины. Ни единого живого пятнышка. В этом доме вообще не было ничего живого, кроме него самого, и тот факт, что он все еще дышал, казался ему досадной технической ошибкой системы.

На журнальном столике из цельного куска черного мрамора, добытого, как уверял дизайнер, в закрытых для смертных карьерах, стояла бутылка односолодового виски. Возраст напитка превышал возраст самого Артёма. Лед в тяжелом граненом стакане давно растаял, превратив благородный янтарь в разбавленную мочу. Артём не притрагивался к нему уже час. Он просто смотрел, как преломляется в стекле свет неоновых вывесок соседнего бизнес-центра.

Скука. Это слово было слишком простым, слишком бытовым для того вакуума, который царил у него внутри. Скука — это когда нечем заняться в очереди. У Артёма же не было самой очереди. Ему не нужно было ждать автобуса, ждать повышения, ждать зарплаты, ждать конца рабочего дня. Время для него не текло, оно стояло густым, неподвижным киселем.

Он взял телефон. Не смартфон из лимитированной серии, который лежал на зарядке, а старый, исцарапанный кнопочный аппарат, купленный вчера в переходе за триста рублей. Экран был тусклым, кнопки нажимались с тугим, механическим щелчком.

Набрать номер было делом трех секунд. — Да, — голос в трубке прозвучал так, словно человек только что закончил колоть дрова или бежать марафон. В нем было дыхание. — Это я, — сказал Артём. — Я догадался, — в голосе Андрея не было ни удивления, ни раздражения. Только ровное, теплое спокойствие. — Счетчик скуки опять зашкаливает? — Он сломался, — Артём подошел к стеклу, прижался лбом к ледяной поверхности. — Спустись ко мне. — Тёма, сейчас половина двенадцатого. У меня завтра в шесть подъем. Бригадир обещал вычесть из аванса, если опоздаю на разгрузку. — Я вышлю машину. С мигалкой и ковровой дорожкой. Андрей, мне физически больно находиться в этой тишине.

На том конце провода повисла пауза. Артём слышал, как на фоне капает вода, как Андрей, видимо, трет уставшее лицо. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Высылай. Только пусть твой водитель не смотрит на меня, как на таракана в смокинге. И купи по дороге хлеба. И соленых огурцов. У тебя же в холодильнике только эти ваши молекулярные сферы, которые взрываются вкусом манго. — Я закажу из ресторана. — Из ресторана не надо. Из «Пятерочки». И пельмени. Те, дешевые, в красно-синей пачке. — Андрей, у меня на кухне стоит аппарат молекулярной кухни за полмиллиона евро. — Значит, аппарат сегодня будет курить в сторонке. Жду.

Гудки.

Артём нажал кнопку на селекторе внутренней связи. — Григорий, спустись к магазину внизу. Список скину на почту. Хлеб. Пельмени. Огурцы бочковые. Водки возьми, только нормальной, не из моей коллекции. — Артём Викторович, может, осетрины? Икорки? — в голосе водителя, прослужившего в семье двадцать лет, звучала профессиональная забота. — Гриша, если ты сейчас скажешь слово «фуа-гра», я уволю тебя через аннулирование гражданства. Просто сделай, что сказано. И подгони «Роллс» к центральному входу. Мой друг не любит подземные паркинги. У него от них клаустрофобия.

Дорога до окраины заняла семнадцать минут. «Роллс-Ройс» плыл по разбитому асфальту спального района, как ледокол по битому стеклу. Контраст был оглушающим. Там, на сорок втором этаже, мир был стерилен и геометричен. Здесь он был хаотичен, шумен и пах человеческим жильем: жареной картошкой, мокрой псиной из подъезда, выхлопными газами старых автобусов.

Артём не был в этой части города лет пять. С тех пор, как продал долю в строительном бизнесе, который когда-то начинал его отец, и ушел в «чистое инвестирование» — занятие, суть которого сводилась к перекладыванию цифр из одной виртуальной ячейки в другую.

Девятиэтажка Андрея выглядела уставшей. Серая, в грязных подтеках, с ржавыми балконами, на которых сушилось белье. Лифт не работал. Артём пошел пешком. На четвертом этаже он остановился, чтобы перевести дыхание. Не от одышки — от давящей, чужой реальности. Здесь стены были тонкими. Он слышал, как за одной дверью плачет ребенок, за другой ругаются супруги, за третьей бубнит телевизор. Весь этот сгусток чужой, настоящей жизни давил на его диафрагму.

Дверь квартиры сорок восемь была обита потертым, когда-то коричневым дерматином. Из-под обивки в районе замка торчал пожелтевший поролон. Артём поднял руку, чтобы нажать на звонок, но передумал. Он просто постучал костяшками пальцев.

Андрей открыл мгновенно, словно стоял за дверью. На нем были старые спортивные штаны с вытянутыми коленями и выцветшая футболка с логотипом какой-то рок-группы. От него пахло морозом, металлом и немного машинным маслом. — Проходи, — он посторонился, пропуская Артёма в узкий коридор. — Раздевайся. Сумку можешь там бросить.

Артём шагнул внутрь и замер. Это был шок. Не культурный, не социальный — физический. Квартира Андрея была маленькой, метров сорок общей площади, но она дышала. В ней было тесно от вещей, но эта теснота не давила, а обнимала. Справа — крошечная кухня, отделенная от комнаты лишь выступом стены. Слева — сама комната.

Пол. Артём опустил глаза. Паркет. Старый, советский, скрипучий. Но он был натерт до тусклого, медового блеска. Каждая дощечка хранила на себе следы времени. И запах. Здесь пахло деревом, старыми книгами, заваренным дешевым чаем и чем-то неуловимо пряным, как сухие травы. В пентхаусе Артёма пахло озоном от очистителей воздуха, дорогим парфюмом и деньгами. Там не было запаха времени. Там была стерильность морга.

— Разувайся, — скомандовал Андрей, уже шурша чем-то на кухне. — Пол чистый.

Артём нагнулся, развязывая шнурки на дорогих ботинках. Ему вдруг стало стыдно за свои носки — новые, из египетского хлопка, за которые он отдал сумму, равную пенсии старушки из соседнего с Андреем подъезда. Он аккуратно поставил ботинки на коврик, стараясь не нарушить идеальный порядок чужой прихожей. На стене висели крючки. На одном — потрепанная кожаная куртка. На другом — женское цветастое платье. Детских вещей не было.

— Иди сюда, — позвал Андрей из комнаты. — Только голову не разбей о люстру.

Артём выпрямился и шагнул в комнату. Посреди нее стоял деревянный стол. Круглый, на толстых резных ножках. Столешница была испещрена кругами от горячих кружек, мелкими ожогами от сигарет и глубокими царапинами. В центре стола темнело выжженное пятно — кто-то когда-то поставил на него что-то раскаленное. Вокруг стола стояли два стула и табуретка.

Стулья были под стать столу — тяжелые, дубовые, с вытертыми до светлого дерева спинками. А табуретка была простой, грубо сколоченной, явно самодельной.

— Садись, — Андрей кивнул на один из стульев. — Я как раз воду поставил.

Артём опустился на стул. Дерево под ним глухо вздохнуло, принимая вес. Оно было теплым. Не от батарей — оно само по себе излучало накопленное за десятилетия тепло чужих рук, локтей, разговоров. Артём положил ладони на столешницу. Дерево было шершавым, живым. Он провел пальцем по глубокому шраму у края. — Это я в девятом классе лобзиком промахнулся, — Андрей поставил на стол две разномастные кружки. Одна — толстая, фаянсовая, с отбитой у основания эмалью. Другая — стеклянная, с выцветшим рисунком ягод. — Хотел скворечник сделать. Получилась братская могила для комаров.

Он сел на табуретку. Она стояла ровно, не шатаясь, хотя выглядела так, будто должна была рассыпаться от одного взгляда. Андрей был крупным мужчиной, и на хрупкой конструкции он смотрелся как медведь на детском стульчике, но табуретка держала его вес с какой-то упрямой гордостью.

— А это, — Андрей похлопал ладонью по самодельному сиденью, — моя первая попытка работы с деревом. После того как батя меня из дома выгнал. Мне было семнадцать. Я ее в подъезде нашел, на помойке. Отшкурил, ножки выровнял. С тех пор она меня ни разу не подвела. Надежнее любого кресла.

Артём смотрел на эту табуретку, и ему хотелось плакать. Не от жалости к Андрею, а от острого, пронзительного понимания собственной ничтожности. Его кожаный диван никогда не знал, что значит быть найденным на помойке и спасенным. Его диван был рожден в идеальном вакууме, чтобы сразу стать троном. Эта табуретка прожила целую жизнь, прежде чем стать мебелью.

— Скворечник, — хрипло повторил Артём, не узнавая собственного голоса. — Выбросил, — Андрей разливал кипяток по кружкам, бросая туда по чайному пакетику самого дешевого сорта. — А стол этот от деда остался. Он столяром был. Говорил, что дерево — оно как человек. Если его полировать до потери пульса, оно сдохнет. Ему дышать надо. Видишь, как оно светится? Это оно от радости. Его тут любят.

Андрей придвинул к Артёму тарелку. На ней лежал нарезанный крупными кусками черный хлеб, щедро посыпанный солью, и горсть квашеной капусты, от которой шел острый, пробирающий до слез дух. Рядом стояла банка огурцов.

— Водка греется, — сказал Андрей, кивнув на подоконник, где стояла запотевшая пол-литровая бутылка. — Пусть дойдет до комнатной. Пить ледяную — только рецепторы убивать.

Артём взял кусок хлеба. Ржаной, влажный, тяжелый. Он откусил. Вкус ударил по языку, как молот. Соль, кислота капусты, сладость хлеба. В его пентхаусе еда была искусством, концепцией, инсталляцией. Здесь она была просто едой. Жизнью.

— Зачем ты приехал? — Андрей откинулся на спинку стула, сцепив руки на затылке. Табуретка под ним даже не скрипнула. — Только не говори, что за философским диспутом. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через шредер. — Меня и пропустили, — Артём положил хлеб на стол. — Только шредер был из чистого золота. Меня повысили, Андрей. — Поздравляю, — Андрей налил чай в стеклянную кружку. — Теперь ты можешь купить еще один остров? — Я теперь могу купить небольшую страну, — Артём смотрел, как от кружки идет пар. — Я теперь мажоритарный акционер. Я владею заводами, газетами, пароходами. Я — вершина пищевой цепочки. — И? — И мне хочется выйти в окно.

Андрей долго молчал. Он не смотрел на Артёма с жалостью или осуждением. Он смотрел на него так, как механик смотрит на дорогой, но безнадежно сломанный двигатель.

— Высота большая? — спросил он наконец. — Сорок второй этаж. — Хороший вид, должно быть. Только смотреть некому. — Вот именно, — Артём закрыл лицо руками. — Понимаешь, я достиг всего. Того, что мой отец строил кровью, я приумножил цифрами. У меня есть всё. Ямета, яхты, женщины, которые стоят дороже этих яхт. Я могу не работать до конца своих дней. И мне невыносимо. Каждое утро я просыпаюсь и понимаю, что день уже закончился. Он пустой. Он — ноль. Я пытаюсь заполнить его покупками, поездками, экстремальным спортом. Я прыгал с парашютом в Новой Зеландии. Знаешь, что я чувствовал, когда летел вниз? — Что? — Ничего. Я думал о том, что если разобьюсь, мне не придется придумывать, куда потратить вечер. Это не жизнь. Это витрина. Я стою в самом дорогом магазине мира, всё принадлежит мне, но я сделан из стекла. Меня можно протереть тряпочкой и поставить на полку.