Читать онлайн Сергей Патрушев - Богиня Красоты

Солнце этого огромного, безжалостного и вечно спешащего мегаполиса, раскинувшегося далеко за горизонтом, в это утро, как, впрочем, и в любое другое утро, пахло исключительно деньгами, причем деньгами настолько большими, что их аромат, казалось, был вплетен в саму молекулярную структуру воздуха, которым дышали обитатели верхних этажей небоскребов, парящих над городской суетой подобно стеклянным монолитам, стремящимся пронзить небесную твердь. Этот вездесущий, всепроникающий свет, рожденный гигантским огненным шаром, висящим в выцветшей от смога синеве, бесцеремонно и настойчиво просачивался сквозь безупречно чистые, от пола до потолка, панорамные окна роскошного пентхауса, заставляя бесчисленные хрустальные подвески огромной, похожей на застывший взрыв сверкающих осколков, люстры вспыхивать и переливаться мириадами ослепительных алмазных искр, которые, в свою очередь, разбегались по стенам, мебели и полу причудливыми солнечными зайчиками, создавая иллюзию того, что само пространство наполнено жидким, текучим золотом. Этот же самый наглый, вездесущий свет лениво, словно пресыщенный любовник, растекался по невесомым, шелковым простыням цвета слоновой кости, заставляя их сиять и переливаться, будто они были сотканы не из нитей тутового шелкопряда, а из тончайших лучей утренней зари, и от этого казалось, что кровать, занимающая центральное место в спальне, является не просто предметом мебели, а неким сакральным алтарем, предназначенным для поклонения самой красоте.

Афродита, единственная и неповторимая властительница этого царства роскоши и утонченного вкуса, лежала в самом центре этого всепоглощающего сияния, раскинув руки в стороны и погрузившись в пуховую мягкость бесчисленных подушек, и её взгляд, лишенный какого-либо выражения, был устремлен в потолок, украшенный искусной, многоярусной лепниной, изображающей античные сюжеты, которые, по иронии судьбы, рассказывали о богах и героях, чья жизнь была наполнена страстями, подвигами и борьбой, в то время как её собственная жизнь, при всем её внешнем великолепии, напоминала застывшее, лишенное всякого движения болото, в котором не было места ни страстям, ни подвигам, ни, тем более, борьбе. Её тело, совершенное, как творение великого скульптора, отточившего каждую линию до абсолютного, почти математически выверенного идеала, утопало в этой мягкости и неге, но сама она, вопреки всей окружающей её гармонии и комфорту, чувствовала себя замурованной в слиток этого самого золота, которое она так отчаянно ненавидела, и из этой золотой темницы, казалось, не было выхода, поскольку стены её были возведены не из кирпича или бетона, а из чужих денег, чужого восхищения и, что самое унизительное, чужой похоти, которую она должна была принимать как должное.

Где-то далеко внизу, за толщей бетона, стали и стекла, отделявшей её от остального мира, шумел, гудел, ревел и жил своей бурной, хаотичной, но такой настоящей жизнью огромный город, который никогда не спал, но здесь, на головокружительной высоте птичьего полета, куда не долетали ни звуки сирен, ни гул автомобильных моторов, ни голоса людей, царила стерильная, вакуумная, почти невыносимая тишина, которая давила на барабанные перепонки с такой силой, что порой ей казалось, будто она слышит, как течет кровь в её собственных жилах, и эта тишина была настолько гнетущей, что предпочтительнее было бы слышать рев тысячи автомобильных клаксонов, сливающихся в единый, оглушительный, но живой гул, чем это мертвое, застывшее безмолвие, пропитанное запахом дорогих духов и одиночества.

Она лениво, словно преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, повернула голову в сторону, и её взгляд, скользнув по смятым простыням, наткнулся на предмет, лежащий на соседней подушке, который, казалось, был оставлен здесь специально для того, чтобы напомнить ей о её положении. Это был массивный, невероятно дорогой браслет из белого золота, щедро усыпанный множеством крупных, идеально ограненных бриллиантов, которые в лучах утреннего солнца переливались всеми цветами радуги, разбрасывая вокруг себя снопы ярких, холодных искр, преломляя свет и заставляя его играть на атласной поверхности подушки. Это был очередной дар, очередная попытка купить её благосклонность, очередное доказательство того, что в этом мире все имеет свою цену, и она, увы, не была исключением из этого жестокого, но непреложного правила. Афродита даже не могла с точностью вспомнить, от кого именно был этот браслет, хотя память её была цепкой и натренированной на деталях. Кажется, от того лысеющего, пожилого, но невероятно самоуверенного банкира, который вчера весь вечер не сводил с неё своих сальных, похотливых глаз и пускал слюни на её декольте в театре, во время скучнейшей оперы, которую она вынуждена была слушать, изображая заинтересованность. Или же от молодого, горячего, но такого же предсказуемого наследника нефтяной империи, который изо всех сил пытался поразить её не столько своей щедростью, сколько наивной, почти детской верой в то, что блеск металла способен заменить блеск в глазах и вызвать в ней хоть какие-то чувства, кроме скуки и легкого презрения.

Она резко села, откинув одеяло одним нетерпеливым движением, словно сбрасывая с себя оковы, которые держали её в плену этой роскошной постели. Прохладный, скользящий шелк простыней обжег её разгоряченную кожу, вызвав привычное, но от этого не менее неприятное ощущение прохлады, которое, казалось, проникало гораздо глубже, чем поверхностный слой эпидермиса, достигая самых костей. Её босые ноги, узкие и изящные, с идеальным педикюром, коснулись пушистого, невероятно мягкого ковра ручной работы, сотканного, как гласила легенда, где-то в труднодоступных, высокогорных селениях Непала, мастерицами, которые вкладывали в каждый узелок частичку своей души, и от этого ковер казался не просто предметом роскоши, а произведением искусства, которое она, впрочем, не ценила.

Афродита медленно, словно лунатик, подошла к огромному, в человеческий рост, зеркалу, оправленному в тяжелую, витиеватую раму из темного, почти черного дерева, покрытого искусной, ручной резьбой, изображающей виноградные лозы и диковинных мифических существ, и замерла перед ним, пристально и беспощадно разглядывая свое собственное отражение, которое, казалось, жило своей собственной, отдельной от неё жизнью. Богиня. Иначе и не скажешь. Это слово, словно приговор, эхом отдавалось в её сознании, преследуя её повсюду, как приклеенный ярлык, от которого невозможно было избавиться.

Из зеркальной глубины на неё смотрела женщина, чья красота была не просто щедрым даром природы, а каким-то непостижимым, почти божественным проклятием, которое навсегда отделило её от остального мира, воздвигнув между ней и людьми невидимую, но непреодолимую стену отчуждения и зависти. Безупречный, словно вычерченный по линейке, овал лица, высокие, аристократичные скулы, нежная, сияющая ровным фарфоровым светом кожа, без единого изъяна, без малейшего намека на несовершенство, и губы, изогнутые в легкой, едва уловимой полуулыбке, которая сводила мужчин с ума, заставляя их забывать о женах, детях, деньгах, принципах и здравом смысле, превращая их в послушных рабов её красоты. И, наконец, глаза. Огромные, миндалевидные, обрамленные густыми, темными ресницами, цвета грозового неба перед бурей, они, казалось, проникали в самую душу собеседника, видя его насквозь, обнажая самые потаенные, самые грязные уголки его сознания, отчего становилось не по себе, и в то же время оторваться от этого пронзительного взгляда было невозможно. А волосы... каскад тяжелых, платиновых, струящихся волос, рассыпающихся по плечам и спине, словно жидкий, расплавленный свет, обрамлял её лицо, придавая ему ещё более неземной, почти нереальный вид, превращая её в существо иного порядка, сошедшее с картин прерафаэлитов.

Внешность была её капиталом, её оружием, её проклятием и её тюрьмой одновременно. Она была тем самым золотым ключиком, который отпирал любые двери, но в то же время именно она навсегда заперла её саму в этой золотой клетке, из которой не было выхода, потому что мир упорно не желал видеть за этой ослепительной оболочкой живую, думающую, чувствующую женщину.

Она медленно, почти машинально провела рукой по своим волосам, и они рассыпались под её пальцами электрическими, потрескивающими искрами, словно живые, сопротивляясь её прикосновению. Мужчины называли её ангелом, богиней, мечтой, воплощением всех их фантазий. Они осыпали её драгоценностями, забрасывали цветами, посвящали ей стихи и картины, бросали к её ногам целые состояния и рушили собственные семьи, умоляя лишь об одном — о капле её благосклонного внимания, о мимолетном взгляде, о случайном прикосновении. Они говорили, что готовы умереть за неё, что жизнь без неё теряет всякий смысл, что она — их наваждение, их рок, их погибель. Но никто из них, ни один из этих многочисленных, богатых, влиятельных и таких предсказуемых мужчин, никогда не спрашивал, чего хочет она сама. Их не интересовало её мнение, её мечты, её желания. Им был нужен лишь красивый трофей, который можно было бы демонстрировать окружающим, предмет гордости и зависти, символ их собственного успеха и превосходства.

А хотела она, на самом деле, многого. Хотела свободы. Не той жалкой, иллюзорной, ограниченной свободы, которую дают деньги её покровителей, а настоящей, абсолютной свободы, которая зиждется на несокрушимой, ничем не ограниченной власти, не зависящей от мимолетного восхищения толпы или благосклонности очередного толстосума. Она устала быть объектом. Вещью. Самой дорогой, самой желанной, самой красивой, но все-таки вещью, которую покупают, продают, дарят и передают из рук в руки. Её существование было целиком и полностью подчинено чужому взгляду, чужому мнению, чужой воле. Её ценность, как товара на витрине, определялась тем, насколько сильно и глубоко она смогла очаровать очередного обладателя тугого кошелька. Если завтра, в силу каких-то неведомых причин, её красота померкнет, если она исчезнет, растворится, потеряет свою магическую привлекательность, то весь этот мир, эта роскошная квартира, эти бриллианты, эти ухаживания, вся эта мишура, всё это испарится в одно мгновение, как утренний туман под лучами палящего солнца. И тогда останется лишь пустота. Всепоглощающая, черная, бездонная пустота.

Эта мысль, острая, как лезвие бритвы, жгла её изнутри, словно раскаленный уголь, причиняя почти физическую боль, которая не утихала ни на минуту. Она ненавидела эту унизительную зависимость, эту кабалу, эту золотую цепь, приковавшую её к батарее чужого эгоизма. Она ненавидела тошнотворно-сладкое, приторное чувство, которое возникало каждый раз, когда очередной поклонник смотрел на неё с обожанием, смешанным с вожделением, и она, будучи актрисой поневоле, понимала, что должна поддерживать эту иллюзию, играть роль, улыбаться и делать вид, что ей приятно, в то время как внутри неё все кипело от гнева и отвращения.

Сегодня утром эта ненависть, это отвращение, эта всепоглощающая пустота были особенно острыми, особенно невыносимыми, словно яд, скопившийся в её душе за долгие годы, достиг критической концентрации и грозил выплеснуться наружу, разрушив всё на своем пути.