Читать онлайн Flasi XP - Бушующая Луна

^{>**Для лучшего опыта чтения: рекомендуется использовать Вертикальное чтение**}

Племя Пылающей Звезды — (Чаша) Занимают глубокую впадину; добывают пропитание из ящериц, Рыб и скудной флоры, выживая в раскаленных камнях.

Племя Стального Хребта — (Гнездо Ветров) Обитают на горных вершинах; охотятся на отвесных скалах в условиях разреженного воздуха на Птиц.

Племя Иссушенных Песков — (Деревня Дюн) Кочуют среди дюн; их жизнь построена вокруг скрытого оазиса Топографическая Карта Племя

Топографическая Карта Мира:

Солнце в зените превратило Чашу в раскаленную печь. Воздух дрожал, искажая очертания скал. Прыткохвост лежал в узкой тени валуна, чувствуя, как горячая пыль забивает нос. Рядом, в глубоком бреду, Водохлёб беззвучно скреб когтями иссохшую землю, надеясь выкопать хоть каплю влаги.

Глашатай поднял голову. Далеко внизу, у самого дна бывшего русла, Яркозвёзд неподвижно замер, глядя на пустую трещину в камне, где когда-то плескалась вода. В племени стояла тишина — тяжелая, густая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Скриполапа.

Прыткохвост почувствовал, как в груди закипает глухая злость: сегодня ночью он уйдёт к гребням гор. Даже если придется переступить через запреты или кости своих соплеменников. Ждать здесь — означало просто стать частью этой пыли.

Маленькая кошечка выглядела как оживший комок дорожной пыли. Её шерсть, когда-то, возможно, имевшая светлый оттенок, теперь была неопределенного грязно-бежевого цвета, забитая песком и сухой глиной.

Она была настолько худа, что казалась почти прозрачной сквозь редкие пушинки на боках просвечивала серая, натянутая кожа. Лишь кончики её ушей и крошечный хвостик были чуть темнее, напоминая пятна тени на раскаленном камне. Она была самой мелкой в племени, словно сама земля Чаши высасывала из неё силы быстрее, чем из остальных.

Пылинка притаилась за обломком скалы, выставив вперед дрожащие лапы. В паре дюймов от неё, изнывая от зноя, замерла ящерица тощая, серая, сливающаяся с камнем цветом, с почти прозрачной от истощения кожей. Для котенка она была не едой, а единственной живой игрушкой в этом безмолвном аду.

Она тихо дернула хвостом, готовясь к прыжку. Её ребра болезненно впивались в острый щебень, а в животе неприятно урчало, но сейчас это было неважно. Важно было только поймать этот ускользающий хвостик. Кошечка радостно пискнула, когда ящерица дернулась, и уже собралась прыгнуть, как вдруг тяжелая, шершавая лапа придавила её к горячей земле.

— Ты что творишь, глупая?! — проскрипел над ухом сухой, надтреснутый голос. Пылинка вздрогнула, втянув голову в плечи. Перед ней возвышалась фигура — серая, как и всё здесь, с клочковатой шерстью и мутными глазами, в которых плескалась вековая усталость.

Старый кот всегда пах пылью и горькими, выжженными солнцем травами. — Это не игрушка, — старейшина рывком поставил кошечку на лапы. Его когти, затупленные годами, лишь слегка царапнули её кожу. — Это жизнь, которую мы не можем позволить себе просто так раздавить. У нас нет роскоши играть с тем, что дает нам шанс дожить до завтрашнего рассвета.

Пылинка виновато опустила уши. Её маленькие лапки дрожали. Она не понимала — почему это шанс, если ящерица всё равно была слишком быстрой, а её живот был пуст уже второй день? Она лишь хотела хоть раз почувствовать себя ловкой, как воители, а не просто кучкой пыли, которую сдувает ветер.

Понурив голову, она, пошатываясь, поплелась к матери. Та лежала в тени выщербленного валуна, не открывая глаз; её бока едва заметно, словно через силу, вздымались. Высоко на уступе, там, где небо сливалось с раскаленными пиками гор, застыла темная фигура. Тот кот цвета засохшей глины, с темно-рыжими полосами, выжженными солнцем, и со множеством шрамов на плечах, напоминающих переплетение корней в сухой земле смотрел вдаль. Он не замечал суеты внизу, не видел ни горького взгляда старейшины, ни понурой Пылинки. Он был единственным, кто никогда не опускал глаз в песок. Его взгляд был устремлен прямо в сердце гор, туда, где, по легендам, спала сама Тень.

Пылинка прищурилась, глядя на уступ. Прыткохвост был там неподвижный, словно изваяние из сухой глины. Она уже привыкла к этому силуэту на фоне выжженного неба. Вдруг из глубины лагеря донесся резкий, раздраженный шум. Скриполап о чем-то яростно спорил с другой старейшиной, их сухие голоса срывались на хрип. Пылинка, поддавшись детскому любопытству, невольно дернула ухом и на секунду отвела взгляд от уступа, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся переполох. Это заняло лишь пару мгновений. Внизу, в лагере, ничего особенного не происходило — просто очередная ссора из-за клочка тени. Пылинка снова перевела взгляд на уступ, ожидая увидеть всё ту же неподвижную спину в рыжих полосах. Но уступ был пуст. Она заморгала, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось. Она потерла глаза лапкой, надеясь, что он просто спрятался в тень, но скала была абсолютно голой. Странно. Он не мог спуститься вниз — она бы услышала шуршание камней. Он не мог пройти мимо неё — это был единственный путь. Единственное, что осталось на месте, где только что стоял Прыткохвост — это облачко мелкой, танцующей в закатном свете пыли. Оно медленно оседало на камни, кружась в безветренном воздухе, пока не растворилось окончательно.

Пылинка сделала неуверенный шаг вперед, вглядываясь в пустоту. Никого. Он просто исчез. Как будто его стерли из этого мира, оставив лишь этот тонкий след пыли, которая подозрительно быстро осела, скрывая все следы.

Пылинка уткнулась носом в живот матери. От неё пахло пылью и той же бесконечной, изматывающей усталостью, что и от всего племени. — Мам... — прошептала Пылинка, сжимаясь в маленький комочек. — А небо... оно всегда было таким? Застывшим? И луна... она когда-нибудь пойдет дальше? Мать медленно приоткрыла глаза.

Её шерсть была неопределенного пепельно-серого цвета, с легким налетом серебра на кончиках ушей и хвосте, словно она сама начинала понемногу превращаться в местную породу камней. Только на груди, под густой шерстью, пряталось светлое пятно — единственное, что напоминало о том, какой она могла быть в другой, нормальной жизни.

Она посмотрела на Пылинку — взгляд был туманным, рассеянным. — Оно не застыло, Пылинка, — тихо сказала она, и в её голосе, несмотря на всю горечь, промелькнула искра чего-то похожего на веру. — Просто время... оно здесь такое. Густое. Оно медленно течет, как смола. Она слабо лизнула котенка в макушку. Шершавый язык был сухим, почти как наждачная бумага.

— Луна просто отдыхает, — добавила она, и Пылинка почувствовала, как мать сама пытается убедить в этом прежде всего себя. — Придет время, небо снова оживет. Нужно просто ждать. Больше мы ничего не можем делать. Просто ждать рассвета, который когда-нибудь пробьется сквозь этот свет.

Пылинка замолчала. Она видела, что мама говорит это не потому, что знает, а потому, что если она перестанет в это верить, то просто закроет глаза и больше их не откроет. Пылинка поежилась. Мать, Пепельнолапая, уже закрыла глаза, погрузившись в тяжелый, беспокойный сон. Её серебристые кончики ушей подергивались — даже во сне она не могла расслабиться. Пылинка тихонько выбралась из-под её бока. Ей стало невыносимо душно в этой детской, состоящей из пыли и страха. Она знала правила: котятам нельзя отходить далеко, пока небо не сменится. Но небо не менялось уже целую вечность, и ожидание превратилось в пытку. Она сделала пару шагов, пригибаясь к земле. В лагере царил полумрак, нарушаемый лишь бледным, мертвенным свечением луны. Слышалось тяжелое дыхание спящих воителей. Кто-то из старейшин во сне бормотал про большие облака, которых никто из них уже не помнил белыми. Пылинка прокралась мимо спящей кучи.

Её целью был тот самый уступ. Она не хотела подходить близко — страх перед словами матери всё еще сидел в животе холодным комком, — но ей нужно было увидеть своими глазами: точно ли там пусто? Вдруг из тени выскользнула чья-то фигура. Это был патрульный, тощий кот, чьи ребра выпирали под свалявшейся шерстью. Он даже не посмотрел на Пылинку. — Не ходи туда, мелочь, — хрипло бросил он, не оборачиваясь. — Там сейчас... пустота полнее обычного. Пылинка замерла, прижав уши. — Я просто хотела... — начала она, но кот перебил её: — Хотела проверить, куда делся Прыткохвост? Не трать время. Пылинка замерла, когда неожиданно патрульные прошли мимо. В центре, на главной площадке, стоял Предводитель — крупный, исхудавший кот с рваным ухом. Он смотрел на пустой уступ так, будто пытался прожечь в нем дыру. Рядом с ним, в тени, перешептывались воины. Их голоса были не ворчливыми, как обычно, а испуганными.

— Он убежал, — шептала кошка из патруля, — просто встал и ушел. Ни слова о границах, ни слова о добыче... как будто он больше не Глашатай. Как будто он вообще не из нашего племени. Предводитель ничего не отвечал. Он выглядел так, словно с него только что содрали шкуру. Племя осталось без правой лапы. Без того, кто должен был сменить его, если наступит конец.

Пылинка юркнула за сухой куст, вжимаясь в пыль. Она вдруг поняла, почему патрульный был таким злым. Прыткохвост не просто ушел — он бросил всех. Бросил Предводителя, бросил их голодающее племя, бросил все законы, которые они чтили. Теперь Пылинка понимала: тот пустой уступ — это не просто место, где кто-то сидел. Это пустой трон. Она увидела, как Предводитель медленно поднял голову к застывшей луне. В его глазах читалось не только горе, но и бессилие. — Пусть идет, — вдруг громко, на весь лагерь, прорычал он. — Пусть катится в бездну. Мы найдем нового. Завтра же — Но все знали, что завтра здесь не наступает. В лагере стоял густой, почти осязаемый запах старого камня и пыли.

Старейшины, сбившись в кучу у входа в расщелину, переругивались, и их голоса эхом отскакивали от стен Чаши. — В мое время глашатаи не бегали по ночам, — прохрипел Скриполап, ковыряя когтем сухую землю. — Они знали, что уход — это предательство. — Прыткохвост был не из тех, кто предает, — отозвался Водохлёб, чьи глаза были мутными и смотрели куда-то сквозь пространство.

— Он просто... растворился. Как капля воды на раскаленном камне. Сушняк лишь раздраженно дернул ухом: — Хватит бредить. Завтра Яркозвёзд назначит нового, и снова начнется эта бессмыслица с проверкой границ. Будто от того, что мы метим камни, они станут вкуснее. Пылинка стояла в паре шагов от них, прижав уши. Ей было неуютно. Эти разговоры казались ей неправильными — они звучали как приговор, который старейшины уже вынесли всему племени. Она осторожно подошла к Пепельнолапе.

Мать лежала свернувшись калачиком, глубоко дыша, и казалась такой маленькой на фоне громадных скал, что Пылинке на секунду стало страшно: а вдруг она сейчас тоже растворится, как Прыткохвост? Пылинка забралась под её бок, чувствуя грубую, свалявшуюся шерсть. Она прижалась максимально плотно, пытаясь уловить хоть какой-то ритм жизни — стук сердца, едва заметное движение ребер.

Она пришла сюда не просто чтобы согреться. Она пришла проверить, здесь ли еще мама. В этой тишине и бесконечном полумраке котятам было жизненно важно чувствовать, что взрослые никуда не делись, что их якорь в этом странном мире всё еще на месте.