Андрей остался сидеть, ошеломленный. "Объединение". Старые объекты. "Билет в один конец". Дядя Вася знал. Или догадывался. И предупредил. Значит, он не совсем один. Но это знание делало его положение еще опаснее.
Он вышел из столовой, ныряя в утренний поток рабочих. Солнце, тусклое и холодное, пробивалось сквозь смог. Но оно не грело. Андрей шел, автоматически переставляя больную ногу, чувствуя, как за каждым поворотом, из каждой подворотни за ним следят. Он знал, что домой идти нельзя. Но где тогда? Библиотека? Парк? Все открыто, все уязвимо.
Решение пришло само, рожденное отчаянием и военной смекалкой. Самое очевидное место. Работа. Следующая ночная смена. На "Гамме". Они не ожидают, что он вернется. Это элемент неожиданности. И это шанс. Шанс найти хоть что-то – след "Газели", забытый предмет, любую зацепку, которую они могли упустить. Риск безумный. Но другого выхода не было.
Он свернул в сторону общежития, где иногда ночевал после смен, если нога совсем не шла. Каморка на четвертом этаже, общая кухня и туалет. Убого, но временное укрытие. Он поднялся по лестнице, каждый шаг отдавался болью. Дверь в его комнату была… приоткрыта.
Андрей остановился как вкопанный. Рука сама потянулась к пояснице, где под курткой лежал "Макаров". Не дома, но все же… Он медленно, бесшумно толкнул дверь ногой.
Комната была перевернута. Матрас с кровати сброшен, тумбочка опрокинута, вещи из чемодана (у него не было шкафа) разбросаны по полу. Обыск. Профессиональный, быстрый, без лишнего вандализма. Искали что-то конкретное. Или просто проверяли, нет ли у него улик? Записей?
Он осторожно вошел, прислушиваясь. Пусто. Запах чужих духов – резкий, дешевый. Он подошел к окну. На подоконнике, в пыли, четко отпечатался след обуви. Не его. Значит, залезали через окно с пожарной лестницы. Быстро.
Андрей начал механически собирать вещи. Руки дрожали. Страх сменился холодной, ясной злостью. Они уже здесь. В его временном убежище. Знают, где он может быть. Значит, следующий шаг – или засада здесь, или на работе.
Он нагнулся, чтобы поднять валявшийся на полу потрепанный армейский альбом с фотографиями. И тут его взгляд упал на единственный предмет, который лежал не просто на полу, а был аккуратно положен поверх разбросанных вещей. Прямо посередине комнаты.
Маленький кусочек черного, обожженного металла. Окалина. Та самая, о которой говорил Дядя Вася. Нагорелая корка.
Предупреждение. Прямое и недвусмысленное. "Мы были здесь. Мы знаем. Следующий – ты."
Андрей поднял окалину. Она была холодной и шершавой. Он сжал ее в кулаке, пока острые края не впились в ладонь. Боль была реальной. Осязаемой. В отличие от призрачного урана и теней в пальто.
Он посмотрел в запыленное окно, на мрачные корпуса "Востокстали", дымившие в утреннем небе. Ловушка захлопнулась. Бежать было некуда. Оставалось одно.
Идти в самое пекло. На "Гамму". Сегодня ночью. Не как сторож. Как охотник.
Он сунул окалину в карман. Рядом с "Макаровым". Два куска металла. Один – для убийства. Другой – напоминание о том, что его самого уже считают шлаком, готовым к утилизации.
Но шлак, прежде чем стать пылью, может быть очень, очень горячим.
