– Город? – спросил он.
– Город. Вокзал.
– Доехал, стало быть.
Он вдруг улыбнулся, и от этой улыбки Вере сделалось не по себе. Так улыбаются люди, которым сказали, что анализы пришли хорошие.
– Ты, дочка, режь, – сказал он. – Режь, не бойся. Я ведь сам не могу. Пробовал – рука не подымается. А ты режь.
– Что это за пояс? Давно носите?
– Давно, – он закрыл глаза. – Ох, давно.
– Он вам кровообращение перетягивает. Сейчас сниму, посмотрю живот, и поедем в больницу, хорошо?
– Хорошо, – согласился он. – Все теперь хорошо.
Вера снова свела ручки ножниц. На этот раз ткань подалась. Не разом, а по волоконцу, с тихим треском, будто рвалась не шерсть, а что-то живое, вроде сухожилия. Последняя нитка лопнула, и пояс распался. Мужчина выдохнул, длинно, со стоном, и обмяк.
Концы разрезанной полосы Вера вытянула у него из-под спины. Один, покороче, остался у нее в кулаке, и она, не думая, сунула его в карман форменной куртки. Руки были заняты другим.
Живот оказался мягкий, безболезненный. Никакой пульсации, никакого напряжения. Она еще раз померила давление. Девяносто на шестьдесят.
– Упало, – сказал Данила.
– Вижу. Вену ставь. Физраствор. Михалыч, каталку!
Пока перекладывали, пока катили к машине, пока Данила с третьей попытки попал в вену, она на лицо больного не смотрела. Смотрела на монитор. А когда посмотрела, то решила, что это свет. В салоне скорой лампы синеватые, мертвенные, под ними и здоровый человек выглядит покойником.
Только свет не объяснял, почему у него ввалились щеки.
– Вера Андреевна, – позвал Данила шепотом.
– Что?
– У него волосы…
Волосы были белые. Не седые с проседью, какими она видела их на платформе пять минут назад, а белые, редкие, и сквозь них просвечивала розовая кожа с коричневыми пятнами. Вера моргнула. Наверное, на платформе было темно. Наверное, фонарь давал желтизну. Она сама себе это сказала, очень отчетливо, как говорят вслух правила перехода улицы.
– Давление?
– Семьдесят на сорок.
– Дофамин. Михалыч, в первую городскую, с сиреной!
Машина рванула с места. Вера держала мужчину за руку, нащупывая пульс, и эта рука менялась у нее под пальцами. Вот только что была тяжелая, мясистая ладонь, а теперь – сухая птичья лапка, обтянутая пергаментом, с узловатыми суставами и ногтями, желтыми и толстыми, как роговые пластинки. Вены вздулись синими шнурами. На предплечье, там, где Данила заклеил пластырем катетер, кожа собралась мелкими складками и пошла кровоподтеком, как это бывает у глубоких стариков, которых и тронуть-то страшно.
«Обезвоживание, – сказала себе Вера. – Резкая декомпенсация. Шок. При шоке черты заостряются, это описано, это Гиппократ еще описывал». Но Гиппократ ничего не писал про то, как у человека за пять минут выпадают зубы. А мужчина приоткрыл рот, и там, где на платформе она видела ровные желтоватые резцы, теперь темнели голые десны.
Данила забился в угол салона и смотрел оттуда круглыми глазами.
– Это что? – спросил он. – Вера Андреевна, это что такое?
– Мешок Амбу готовь.
– Он же… Он же был…
– Данила! Мешок!
На мониторе зубцы пошли вразнос. Пауза. Еще пауза. Старик – теперь это был старик, древний, каких она встречала разве что в хосписе, вдруг открыл глаза. Глаза затянуло белесой мутью, зрачков почти не видно, и все-таки он смотрел на нее. Губы шевельнулись.
Вера наклонилась.
– Спасибо, – выдохнул он. Совсем тихо, но она расслышала. – Спасибо, дочка.
