Читать онлайн Ника Фрост - Чертоги

Паром на Стылый уходил из Сельги в шесть вечера, и я едва не опоздала на него.

Автобус из Ковды сломался под Беломорском, и мы два часа стояли на обочине, пока водитель лежал под мотором, а пассажиры курили в мокрых кустах. Потом была пересадка, потом ещё одна, потом маршрутка, в которой пахло бензином и мандаринами, хотя до Нового года оставалось четыре месяца. Когда я выбралась на пристань в Сельге, с рюкзаком за спиной и чемоданом, у которого отваливалось колесо, часы на здании речного вокзала показывали без четырёх шесть.

Паром стоял у причала — низкий, ржавый, с облупленной синей надписью по борту: «Вельмо». На корме, у сходней, курил старик в брезентовом плаще и ушанке, хотя было тепло. Он смотрел, как я бегу по мокрым доскам, волоча чемодан, и не двигался.

— Лицей? — спросил он, когда я остановилась перед ним, задыхаясь.

— Лицей.

— Последняя, — он выбросил окурок за борт. — Остальных ещё утром отвёз. Документ.

Я протянула ему письмо с печатью: «Государственный лицей „Мнемон“. Уведомление о зачислении. Ольхина Варвара Сергеевна. Стипендия попечительского совета». Он прочитал его медленно, шевеля губами, потом посмотрел на меня. Долго. Так смотрят на лицо, которое кажется знакомым.

— Ольхина, — повторил он. — Из Ковды?

— Да, из Ковды.

— Ну-ну, — старик вернул мне письмо и взялся за мой чемодан. — Проходи. Шторм идёт. Если не успеем до темноты, будем ночевать в заливе.

* * *

Вельмо — это не озеро. Это море, которое по ошибке оказалось пресным.

Я поняла это через полчаса, когда Сельга скрылась за кормой и вокруг не осталось ничего, кроме воды — серой, тяжёлой, в белых барашках. Берега пропали. Небо опустилось так низко, что, казалось, его можно потрогать рукой с верхней палубы. Ветер дул с севера, ровно и зло, и паром переваливался с волны на волну, как пьяный.

Я стояла у борта, держась за поручень, и смотрела вперёд. Меня не тошнило. Я выросла на Белом море, в посёлке, где отец уходил в рейс на полгода, а мать стояла у окна и смотрела на воду, пока не стемнеет. Вода меня не пугала. Пугало другое.

Пугало то, что я ехала туда, где никто меня не знал. И где я никого не знала. И где мне предстояло прожить год — последний школьный — среди людей, которые с двенадцати лет учили латынь и древнегреческий и, говорят, запоминали страницу текста с одного прочтения.

Я выиграла олимпиаду по латыни. Всероссийскую. Сама до сих пор не понимала как. Латынь я учила по маминому старому учебнику, который нашла на антресолях после её смерти, — потрёпанному, с карандашными пометками на полях, с засушенным листом рябины между страницами. Учила, потому что больше нечем было заняться долгими полярными ночами. Потому что мёртвый язык был тише живых. А потом учительница русского в нашей школе отправила мою работу на региональный этап, просто так, на всякий случай, и всё завертелось.

Через месяц после финала пришло письмо. Попечительский совет лицея «Мнемон» предлагал мне место в выпускном классе, полную стипендию, проживание, питание и форму. Отец, который тогда как раз вернулся из рейса, долго вертел письмо в руках, потом спросил: «Это где?» Я показала на карте. Он долго молчал. Потом выдавил: «Езжай. Мать бы хотела».

Я не стала спрашивать, откуда он знает, чего бы хотела мать. Мы с ним никогда о ней не говорили.

— Вон он, — старик в брезентовом плаще встал рядом со мной у борта. Я не слышала, как он подошёл. — Стылый.

Я посмотрела.

Из воды впереди поднимался остров. Чёрный, скалистый, поросший соснами, такими тёмными, что они казались вырезанными из бумаги. А на самой высокой точке острова, над соснами, над скалами, над серой водой, стоял дом.

Нет. Не дом. Дворец. Три этажа тёмного кирпича, с высокими узкими окнами, с белыми колоннами у входа, с флигелями по бокам, уходящими в лес. А над всем этим — башня. Высокая, тонкая, восьмигранная, с куполом на макушке, похожим на шлем. И в куполе что-то поблёскивало.

— Колокол, — старик проследил мой взгляд. — Обсерватория там раньше была, при основателе. Потом колокол повесили. Бьёт к урокам и на пожар.

— А церкви нет?

— Нет здесь церкви. И не было никогда, — он помолчал. — Здесь другое.

Я хотела спросить, что другое, но он уже ушёл на корму.

* * *

К острову мы подошли в сумерках, когда первые капли дождя ударили по палубе.

Причал оказался маленьким, деревянным, с покосившимся навесом. От него вверх, к дворцу, вела каменная лестница, вырубленная прямо в скале, — длинная, крутая, с железными перилами, мокрыми от брызг. Наверху горели фонари.

Старик помог мне вытащить чемодан на причал и снова посмотрел на меня тем же долгим взглядом.

— Тимофеич меня зовут, — наконец представился он. — Савва Тимофеевич, но так никто не зовёт. Паром мой, сторожка моя, лодочный сарай мой. Если что надо на большую землю — ко мне. Пока лёд не встанет.

— Спасибо.

— Не за что пока, — он отвернулся к парому. Потом, уже на сходнях, бросил через плечо, не оборачиваясь: — Мать твоя тоже по этой лестнице поднималась. Первый раз. С таким же чемоданом.

Я застыла.

— Что?

Но Тимофеич уже был на пароме, и мотор взревел, и «Вельмо», развернувшись, пошёл обратно в сумерки, к Сельге, переваливаясь на волнах. Я стояла на причале одна, под дождём, с чемоданом, у которого отваливалось колесо, и смотрела ему вслед.

Мать. Моя мать. По этой лестнице.

Она никогда мне не говорила.

* * *

Сто двадцать восемь ступеней. Я считала. Это у меня с детства: когда страшно, я считаю. Ступени, окна, вагоны поезда, удары сердца. Цифры не врут и не пугают.

Наверху меня ждала женщина под чёрным зонтом. Высокая, худая, в длинном тёмно-сером пальто, с седыми волосами, убранными в низкий узел. Ей было, наверное, за пятьдесят. Лицо у неё было узкое, бледное, с тонким носом и прозрачными светлыми глазами. Из-под зонта она разглядывала меня, как разглядывают редкую книгу, которую наконец доставили в библиотеку.

— Варвара Ольхина, — произнесла она. Не вопросом. — Вы опоздали на четыре часа.

— Автобус сломался.

— Автобусы всегда ломаются, когда едут сюда, — она протянула мне руку в чёрной перчатке. — Агния Львовна Штерн. Преподаватель мнемоники. Ваш куратор на этот год. Добро пожаловать в «Мнемон».

Я пожала её руку. Перчатка была тонкой, холодной от дождя.

И в этот момент я почувствовала. Совсем чуть-чуть, на долю секунды — то, что чувствую иногда, когда касаюсь старых вещей. Холодок. Как сквозняк из щели. Как будто в комнате, где ты стоишь, есть ещё одна дверь, которую ты не видишь.

Я отдёрнула руку быстрее, чем следовало.

Агния Львовна ничего не сказала. Только чуть приподняла тонкую бровь. Потом раскрыла зонт пошире, укрывая нас обеих, и повернулась к дворцу.

— Идёмте. Ужин уже прошёл, но кухня оставила вам тарелку. Утром — общее собрание, там узнаете правила. А пока — ваша комната и ваша соседка, — она помолчала. — Соседка, должна предупредить, разговорчивая.

* * *

Главный вход лицея — две высокие дубовые двери под портиком с колоннами. На каждой — бронзовый дверной молоток в виде львиной головы с кольцом в пасти. Старые, тёмные, с зелёными потёками от дождя. У левого льва был отбит кончик уха.

Агния Львовна толкнула правую дверь, не касаясь молотка, и прошла внутрь. Я задержалась. Сама не знаю почему. Наверное, потому что лев с отбитым ухом смотрел на меня бронзовыми глазами так, будто ждал.

Я протянула руку и коснулась кольца.

И мир исчез.

Не было двери, не было дождя, не было колонн. Была ночь — другая, тёплая, пахнущая сиренью и мокрой травой. Были ступени, на которых я сидела. Не я — кто-то другой, в чьём теле я оказалась, в чьих глазах. Девушка. Её руки — тонкие, с обкусанными ногтями, с серебряным колечком на мизинце — вцепились в бронзовое кольцо так, что побелели костяшки.

Она плакала. Беззвучно, отчаянно, как плачут, когда нельзя, чтобы кто-нибудь услышал. Слёзы капали на бронзу. И она шептала — одно и то же, одно и то же, по-латыни, дрожащим голосом:

— Oblivisci volo. Oblivisci volo. Oblivisci…

«Я хочу забыть».

А потом что-то холодное, как вода, хлынуло сквозь её пальцы в кольцо. И всё кончилось.

Я стояла на крыльце, под дождём, держась за бронзовое кольцо, и меня трясло. По щекам текло. Я не сразу поняла, что это не дождь.

— Варвара? — голос Агнии Львовны из глубины вестибюля. — Вы идёте?

Я разжала пальцы. Кольцо было ледяным — куда холоднее, чем должна быть бронза в августе.

— Иду, — ответила я, вытирая лицо рукавом. — Иду.

* * *

Это случалось со мной с одиннадцати лет. С того года, когда мама впервые легла в больницу в Кандалакше.

Не часто. Раз в несколько месяцев. Иногда реже. Я касалась вещи — как правило, очень старой — и проваливалась в чужие глаза. Чужие руки. Чужие чувства. На несколько секунд. Однажды это был кондуктор в поезде, который сорок лет назад ссорился с женой. Однажды — женщина, которая держала на руках умирающую собаку. Однажды — мальчишка, который прятал под половицей украденные деньги.

Я никому не говорила. Никогда.

Потому что мама говорила. Мама рассказывала врачам о том, что видит, когда касается вещей. О голосах. О чужих воспоминаниях, которые приходят к ней сами. Врачи слушали, кивали и выписывали таблетки. Потом — больницу. Потом ещё одну, в Апатитах. Потом она вернулась домой, тихая, с пустыми глазами, и ходила по дому, трогая стены, и шептала что-то, чего я не понимала. Потом её не стало.

Мне было двенадцать.

Я решила тогда, что никому и никогда не скажу. Что буду считать ступени, окна и удары сердца. Что выучу латынь, уеду из Ковды и стану кем-нибудь нормальным. Кем угодно, только бы не тем, кем стала мама.

А теперь я стояла в вестибюле лицея, куда, оказывается, мама когда-то поднималась по той же лестнице, и у меня на щеках высыхали чужие слёзы.

* * *

Вестибюль был огромным и тёмным. Каменный пол — шахматный, чёрно-белый, стёртый посередине тысячами ног. Высокий потолок с лепниной. Лестница с широкими пролётами, уходящая наверх, на второй и третий этаж. На стенах — портреты в тяжёлых рамах. Мужчины и женщины в старомодной одежде, все с одинаково строгими, умными лицами. Под каждым — табличка с именем и годами.

Самый большой портрет висел напротив входа. Пожилой мужчина с седой бородкой клинышком, в пенсне, в чёрном сюртуке. Он сидел в кресле и смотрел прямо на зрителя, чуть склонив голову, будто прислушивался к чему-то. Табличка под ним гласила: «Аристарх Павлович Вельский. Основатель. 1871–1938».

— Он изучал память, — Агния Львовна остановилась рядом со мной. — Всю жизнь. Особенно — как её потерять по собственному желанию, — она сделала паузу. — Говорят, так и не нашёл. Пойдёмте. Ваша комната в западном крыле.

Мы поднялись на третий этаж. Длинный коридор с высокими окнами, выходящими на озеро. Двери по одной стороне, с медными номерами. Где-то за дверьми играла музыка, смеялись, кто-то спорил о чём-то, кажется, по-гречески. Пахло старым деревом, воском для паркета и почему-то яблоками.

Агния Львовна остановилась у двери с номером четырнадцать.

— Ваша соседка — Софья Пак. Десятый класс, но учится с одиннадцатым по химии, — она постучала костяшками пальцев. — Предупреждаю ещё раз: разговорчивая.

Дверь распахнулась раньше, чем Агния Львовна договорила.

— Наконец-то! — на пороге стояла невысокая девушка с короткой чёрной стрижкой, в огромном свитере с оленями и с паяльником в руке. Паяльник дымился. — Я думала, тебя съел шторм. Или Тимофеич. Ты знаешь, что он однажды… Ой, Агния Львовна. Добрый вечер. Я не паяю. Это просто… я просто держу.