Читать онлайн Андрей Коваль - Дама за стеклом

23 января 2026 года, 19:15–22:45

К половине восьмого ветер над Галерной стих. С Невы ещё тянуло холодом, и по ступеням временами бежала сухая снежная пыль, но перед парадной уже не мело. Один за другим останавливались автомобили: паромобиль Веденина выдохнул облако пара, за ним почти бесшумно подкатило электрическое ландо. Лакеи распахивали дверцы, принимали меха, докладывали распорядителю о прибывших; из вестибюля в гостиную вместе с морозным воздухом тянуло влажной шерстью, табаком и горячим металлом.

Князь Александр Сергеевич Оболенский встречал гостей при свете двух люстр и был благодарен привычному ритуалу хозяина дома: пока нужно было помнить, чья жена болела осенью, у кого сын поступил в Институт путей сообщения и кто ждал благодарности за пожертвование Фонду, можно было не думать о завтрашнем утре.

— Ваше сиятельство, — сказал Пётр Веденин, снимая перчатку. Под мышкой он держал кожаный портфель. — Ведомость всё-таки привёз, но до утра не открою.

— Пётр, если откроете её до ужина, велю Дорохову запереть в библиотеке и ведомость, и вас.

— Сурово.

— Зато надёжно.

Веденин усмехнулся и отошёл к Ольге Дмитриевне Белецкой. На несколько секунд Александр остался без собеседника и посмотрел через библиотеку в сторону стеклянной галереи.

Ежегодный январский вечер собирали в пользу Фонда памяти княжны Варвары Сергеевны Оболенской — младшей сестры Александра. За восемнадцать лет её имя успело стать для большинства гостей названием благотворительного дела; для семьи оно оставалось именем.

Зимний сад тянулся вдоль внутреннего двора. Новые металлические переплёты соседствовали там со старыми секциями, которые отец Александра когда-то наотрез отказался менять. Новое стекло отражало зал ясно, почти без искажений; в старом серебрёном стекле та же комната казалась глубже и темнее. По нижним панелям ползли дорожки конденсата. С утра садовник поливал растения, паровое отопление поддерживало в галерее тепло, за стенами стоял мороз; позже придётся приоткрыть верхние фрамуги. Александр задержал взгляд на одной из старых панелей и отвернулся.

— Ты опять считаешь гостей.

Его младший брат, князь Сергей Сергеевич Оболенский, подошёл слева; сюртук сидел безукоризненно, но галстук он затянул чуть туже обычного — так бывало всякий раз, когда Сергей сдерживал раздражение.

— Кто-то же должен считать. Ты, кажется, занят тем, что их пугаешь своим лицом.

— Я надеялся, ты передумаешь.

— Зря.

Сергей несколько секунд смотрел на брата, прежде чем спросить:

— Утром бумаги уходят?

— Да.

— И акции Фонду?

— Да, Сергей.

У рояля рассаживались музыканты, неподалёку разговаривали Веденин и двое попечителей. Александр отвёл брата к окну, в тень за тяжёлой портьерой.

— До понедельника, Саша. Два дня.

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Ты сообщил решение. Завтра старое дело ляжет на стол чиновникам, банки начнут задавать вопросы раньше, чем правление успеет собраться. Половина нынешних директоров в глаза не видела людей, чьи подписи там стоят, а отвечать будут они.

— Совет переживёт.

— А завод? Там тысячи работников.

Александр несколько секунд молча смотрел на брата.

— В две тысячи седьмом на заводе погибли одиннадцать человек.

Сергей отвёл глаза. В этот момент за портьерой квартет взял первые аккорды.

— Я помню, сколько их было.

— Тогда не проси меня снова ждать подходящего времени.

— Я прошу дать совету два дня. Ты решил рассказать правду — рассказывай. Но почему ты заодно решаешь, когда должны отвечать остальные и сколько должна отдать семья? Ты и покаяние превратил в заседание правления.

— Потому что моя подпись там тоже стоит.

— Именно. Твоя. А расплачиваться будут все.

— Восемнадцать лет расплачиваются не те, кто должен, Сергей.

— До понедельника, — повторил Сергей.

— Нет.

— Хорошо.

— Наконец-то вы перестали объяснять друг другу очевидное.

Княжна Наталья Александровна Оболенская, единственная дочь Александра, стояла у края портьеры с бокалом шампанского. Сергей хмыкнул и ушёл к распорядителю.

— Давно слушаешь? — спросил Александр.

— Достаточно. И нет, я не подслушивала. Хочешь тайный разговор — выбирай кабинет.

— Ты тоже хочешь попросить до понедельника?

— Нет. Мне интересно, почему последнее слово обязательно должно быть твоим.

— Потому что решение моё.

— Вот именно. Ты уже решил, что отдать Фонду, что оставить семье, какие бумаги увидят власти первыми, какие потом. Даже раскаяние у тебя идёт по порядку.

— Не говори глупостей.

— Я видела проект передачи акций.

— Откуда?

— Я полгода участвую в подготовке новой структуры управления. Эти бумаги всё равно легли бы мне на стол.

— Значит, ты знаешь, что Фонд получит не символический пакет.

— Знаю. И вижу, что ты опять пытаешься всё решить сам: в чём признаться, что отдать, кому и когда рассказать. Даже собственную вину ты оформляешь по пунктам.

Под левой ключицей кольнуло, и боль потянулась под лопатку. Александр невольно прижал локоть к боку.

— Опять плечо? — сразу спросила Наталья.

— Пустяки.

— Конечно. — Она поставила бокал на поднос проходившего лакея. — Сегодня всё-таки вечер тёти Варвары. Спорить будем завтра.

Наталья ушла к попечителям, а Александр несколько раз медленно сжал пальцы левой руки и уже собирался поправить манжету, когда рядом появился многолетний семейный врач Матвей Борисович Левин.

— Если проверяете чувствительность, Александр Сергеевич, манжетой меня не обманете.

Врач встал между Александром и гостиной, заслонив его от любопытных взглядов.

— Плечо ноет. Не более.

— Куда отдаёт?

— Под лопатку.

— В руку?

— Нет.

— Поднимите.

Александр без труда поднял руку до уровня плеча, но выше боль сразу стала острее.

— Хватит. После выступления один цикл в кресле.

— Здесь гости.

— Они переживут четверть часа без хозяина.

— А если не переживут?

— Тогда у меня появится работа интереснее вашей невралгии.

Александр усмехнулся и опустил руку.

— Сергей успел пожаловаться и вам?

— Сергей мне не пациент. А вам я советую сегодня хотя бы несколько часов поспать. Не ради него — ради себя.

— Я принял это решение не сегодня.

— Я знаю.

— Тогда к чему разговор?

Левин слегка пожал плечами.

— Даже давно принятые решения иногда меняют.

— Это уже не медицина.

— В нашем возрасте граница между медициной и здравым смыслом становится досадно тонкой.

От камина его окликнула Белецкая. Левин извинился и отошёл; через минуту он уже слушал её, чуть склонив голову, и ничем не выделялся среди старых знакомых семьи.

Вечер тем временем шёл своим порядком: прочитали отчёт Фонда, объявили сумму новых пожертвований, квартет сменил программу. Когда часы над камином показали четверть одиннадцатого, распорядитель попросил гостей перейти ближе к музыкальной гостиной.

Он дождался, пока стихнут последние разговоры.

— Господа, обещанный салонный опыт проведёт Ирина Николаевна Зарецкая.

Зарецкая вышла к гостям без траурной вуали, свечей и прочего реквизита, который Александр ожидал увидеть на подобном сеансе. Тёмно-синее платье с высоким воротом скорее подошло бы вдове на камерном концерте, чем медиуму, а говорила она так спокойно, словно собиралась представить очередной номер квартета.

— Я не прошу вас верить в мёртвых. Для начала достаточно поверить собственной памяти. Она обманывает нас куда убедительнее любого медиума.

Кто-то негромко рассмеялся. Зарецкая дождалась тишины, попросила приглушить лампы и отступила в сторону.

Библиотека потемнела. За ней, в стеклянной галерее, виднелись лишь золотистые отражения и тёмные стволы пальм, которые в вечернем свете казались толще и выше. Александр видел зимний сад почти целиком и потому первым заметил светлое пятно между двумя кадками.

Светлое пятно возникло не сразу. Сначала на стекле словно задержался отблеск люстры, потом обозначились плечо, светлое платье и тёмные волосы.

В гостиной смолкли даже те, кто до сих пор шептался.

Женщина повернула голову, и несколько секунд Александр просто смотрел.

Фотографии Варвары стояли в доме повсюду: в кабинете, в комнате матери, в помещении Фонда. По ним нетрудно было воспроизвести и причёску, и линию воротника, и то, как Варвара собирала волосы низко на затылке.

Но что-то всё равно не совпадало.

Поворот головы был слишком медленным. Рука поднялась ровно тогда, когда в гостиной окончательно стихли голоса. Женщина будто чувствовала, с какой стороны на неё смотрят.

У камина кто-то перекрестился.

— Господи… Варвара…

Александр посмотрел на Сергея и увидел, что брат возле рояля почему-то смотрит не на стекло, а на него.

Фигура в галерее побледнела, распалась в отражениях и исчезла.

Сергей оказался рядом прежде, чем гости снова заговорили.

— Саша, сядь.

— Зачем?

— На тебя смотрят.

— Пусть смотрят.

Сергей взял его под локоть. Александр высвободил руку.

— Ты знал, что она это устроит?

Лицо Сергея осталось неподвижным, но пальцы, которыми он поправлял манжету, на мгновение замерли.

— Сейчас не время.

— Очень удобный ответ.

— Посмотри на попечителей.

Александр не посмотрел.

— Завтра утром они увидят бумаги, а не меня.

— После сегодняшнего вечера они увидят и то и другое.

— Значит, придётся пережить.

Сергей хотел что-то сказать, но Александр уже отвернулся.

Боль под лопаткой становилась назойливее и при каждом неловком движении отдавала в плечо; собственное тело раздражало Александра почти больше, чем шёпот, вновь поднявшийся в гостиной.

— Для меня представление окончено.

Зарецкая обернулась.

— Ваше сиятельство, опыт ещё продолжается.

— Продолжайте.

— Но…

— Без меня.

Александр прошёл через библиотеку.

У двери галереи он на мгновение задержался. Левин оставался у камина рядом с Ведениным и Белецкой; она что-то рассказывала, а врач слушал, слегка склонив голову. Сергей не двинулся следом. Зарецкая снова обращалась к гостям.

Громов открыл дверь зимнего сада.

— Я ненадолго в лечебной нише, — сказал Александр. — Если спросят, скажите, что скоро вернусь. Никого не впускайте.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Александр вошёл, прикрыл тяжёлую створку и задвинул внутренний латунный засов.

Засов вошёл в гнездо с сухим щелчком.

Через узкую стеклянную вставку ещё несколько секунд было видно лицо Громова. Лакей задержался у двери, глядя, как латунный стержень вошёл в скобу, и лишь затем отошёл.

Шум гостиной сразу сделался далёким. Из-за двери ещё доносились приглушённые голоса, но здесь слышались совсем другие звуки: капля сорвалась с листа и ударилась о каменный бортик, в отопительной трубе глухо шумел пар, где-то высоко дрогнуло стекло под порывом ветра.

В галерее пахло влажной землёй, нагретым камнем и зимней зеленью.

Александр снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул ворот рубашки и освободил левое плечо.

Кресло стояло в нише между двумя лаврами. За четыре года Александр привык к нему настолько, что тёмная кожа, латунный обод подлокотника и небольшая эмалевая панель уже не казались чужеродными среди растений. Красотой кресло не отличалось, зато избавляло его от лишних поездок в лечебницу.

Он сел и откинулся на спинку.

Рукоять запуска поддалась с привычным сопротивлением.

Где-то внутри щёлкнул клапан. В маленьком окошке механического счётчика сменилась цифра, но Александр смотрел уже в потолок.

Под лопаткой разошлось тепло. Через несколько секунд появилось знакомое давление, затем внутри кресла коротко зашипел воздух, и струйный инъектор коротко ударил в кожу плеча.

Ощущение было неприятным, но привычным; Александр прикрыл глаза, ожидая, когда отпустит мышцу.