Читать онлайн Ольга Орлова - Дань Кощею. Книга первая

Про меня рассказывают, что я чахну над златом.

Врут, как всегда, наполовину. Над златом я не чахну — я им живу. А чахну я как раз тогда, когда его становится мало.

В сокровищнице у меня пахнет, как в церкви, где давно не служили: воском, стужей и чем-то сладковатым, вроде засохшего мёда. Так пахнет старое золото. Молодое не пахнет ничем, оно звенит. Моё давно не звенит.

Я пересчитываю левую полку, как купец — выручку, которого обманули, но он ещё не понял кто. Вчера было триста восемнадцать монет. Сегодня — триста двенадцать. Шесть ушли за ночь, как уходят из дома старые слуги: без шума, без прощания, оставив по себе только прореху на полке, похожую на выбитый зуб, и тонкий серый прах, вроде пепла из трубки.

Я даже знаю, какие ушли. Две гнутые, с дыркой, — их я помнил с прошлой зимы, как помнят нелюбимую родню. И четыре новые, за которые ещё весной кто-то из князей, наверное, долго торговался сам с собой.

Я беру одну из оставшихся. Она тусклая, как глаз у снулой рыбы, и невесомая, словно жестяная. Сжимаю её в кулаке. Ладонь согревается. Пальцы, которые с утра не гнулись, сгибаются. Сердце, что всю последнюю неделю стучало через раз, будто раздумывая, стоит ли, вспоминает своё ремесло.

Когда я разжимаю кулак, на ладони лежит щепотка серого праха.

Вот и вся моя бессмертная жизнь: по щепотке, по монете. Двести лет назад я отыскал способ не умирать. Мои родители искали его всю жизнь, а нашёл я — один, в пустом доме, над их же тетрадями, — и, помнится, страшно этим гордился. Никто не предупредил меня, что бессмертие похоже на печь: оно горит, пока в него подкладывают. А дрова не вечны.

Поэтому раз в год мой зелёный друг облетает округу, и князья, что держат землю, платят мне дань. Скотом, зерном, золотом. Изредка — людьми. Так завели при их прадедах, и теперь это зовётся законом, хотя придумал его я, в дурном настроении, за одну зиму.

Людей я беру редко. С людьми хлопотно. Они плачут, бьются в двери, проклинают, умоляют, падают в обморок. Злятся. Боятся. Ненавидят — громко, жарко, всем нутром.

Признаться, в этом и состоит их главная польза.

Золото держит меня на ногах. А человек, который рядом со мной горит — даёт такое тепло, какого не даст никакая монета.

Об этом в сказках не рассказывают. В сказках говорят, что Кощей уносит девиц, чтобы жениться, и что ни одна не вернулась домой. Вторая половина правды мне нравится больше первой. Жениться я не собирался ни разу.

— Мне нужно золото, — говорю я вслух.

Пустому дому возразить некому. Возражать мне некому уже очень давно, и я нахожу в этом много удобства и никакого удовольствия.

Золото у князей не перевелось, но его мало, и оно молодое, а такое сгорает вдвое быстрее старого. На шесть монет в ночь не напасёшься.

— Возьму людьми, — говорю я. — Вернее.

Это прозвучало почти прилично. Почти как у человека, который знает, чего хочет.

Я сажусь за стол и пишу грамоту. Число, срок, печать. Перо надолго замирает над строкой, куда вписывают имя.

Год назад, проездом, на дворе князя Владислава, мне подали воды. Я взял ковш, поднял глаза — и девица, которая мне его подала, не отвела своих. Все отводят. Я привык, что все отводят. А эта глядела, как дети на ярмарочного медведя: страшно, конечно, но очень уж любопытно.

Рука сама выводит её имя.

Расчёт, говорю я себе. Младшая, тихая, за неё не станут воевать. От тихих бывает много слёз. Расчёт.

Я посыпаю грамоту песком и, по привычке, которой больше лет, чем этим стенам, поднимаю свечу к чёрному зеркалу.

Меня в нём нет. Из черноты на меня глядит огромный зелёный глаз с вертикальным зрачком — и, кажется, впервые за много лет ему интересно.

— Спи, — говорю я ему. — Завтра летим.

Он не спит. Он вообще никогда не спит, когда в сокровищнице пустеет.

Про Кощея у нас в доме знает каждый ребёнок, хотя никто его в глаза не видел.

Бабка Нежда, наша знахарка, рассказывала мне о нём вместо колыбельной, — оттого, наверное, я и выросла такая тихая. Говорила, что живёт он за Чёрным лесом, в замке из камня, такого холодного, что на нём не тает снег. Что сидит он над сундуками и не ест, не пьёт, не спит, а только перебирает монеты, и пока звенит у него золото — он жив. Что есть у него змей зелёный, огромный, как туча над покосом, и раз в год он пролетает над землями, и тогда каждый князь знает: пора платить.

— А если не платить? — спрашивала я из-под одеяла.

— А если не платить, — отвечала Нежда, — Кощей возьмёт сам. Только уж тогда — огнём.

— А зачем ему люди? Золото понятно. А люди-то зачем?

— А сам он какой? — не унималась я. — Красивый?

— Тьфу на тебя, — пугалась Нежда и для верности плевала через левое плечо, на кота. — Какой ему быть? Кости да кожа, а глаза как угли в загнётке. Ходит — гремит. Чихнёт — в трёх волостях молоко киснет.

— А змей его красивый?

— Змей зелёный.

Это был не ответ, а я была не дура даже в семь лет, но Нежда уже перебиралась на печь, кряхтя, как старая телега на подъёме, и следующий вопрос приходилось держать во рту до завтра. Я научилась держать там очень многое. У меня во рту, если подумать, всю жизнь копилось больше вопросов, чем у иной белки орехов за щекой.

Про людей Нежда всегда замолкала. Поправляла на мне одеяло, крестила, вздыхала так, будто в груди у неё лежал камень. Однажды, решив, что я уснула, сказала тихонько — не мне, а печке:

— Горем людским он сыт, вот зачем. Слезами. Кто к нему ушёл — тот ему всё сердце выплачет, до донышка, а как опустеет — так и нет человека. Будто кувшин из-под молока.

Я тогда не спала. Лежала с открытыми глазами и думала, что у меня, пожалуй, и слёз-то столько не наберётся, чтобы до донышка. Я и в детстве плакала мало и как-то неловко, в подушку, чтобы никого не тревожить.

Мне было семь лет. Теперь мне двадцать, и я давно понимаю, что Неждины истории — просто сказки. Людьми Кощей не брал на памяти ни отца, ни деда. Дань идёт скотом да зерном, у нас в позапрошлом году увёл три подводы мёду. Отец ворчал неделю, но отдал.

Так что про Кощея в то утро я не думаю совсем.

Я думаю про Прошку.

Дорога в людскую лежит через двор, а пройти его и ни с кем не заговорить — всё равно что миновать пасеку и не угодить на зубок ни одной пчеле.

У крыльца стоит старший брат и диктует писарю, сколько бочек мёда и поросят пойдёт на его свадебный стол. Он женится по осени, на дочери заречного сотника, и ради этой свадьбы отец поднял оброк на полгода вперёд, отчего мужики снимают шапки перед старшим чуть медленнее, чем прежде. Увидев меня, брат не прерывается, только кладёт мне на макушку ладонь, как гладят собаку, которая смирно лежит под столом.

— Умница, — говорит он, хотя я ещё ничего не сказала. И писарю: — Поросят пиши двенадцать.

У конюшни Ваня возится с соколом. Сокол сидит на перчатке и косится на Ваню, как на того, кого собираются бросить при первом удобном случае. Ваня машет мне свободной рукой и кричит: «Васёна, ты сегодня красивая!» — не оборачиваясь: глаза у него заняты птицей. Он говорит мне это каждое утро. Однажды я вышла на двор с ведром на голове, нарочно, чтобы проверить, и он сказал то же самое.

Кухарка Марфа сует мне в ладонь горячий пирожок с капустой: «Кушай, ласточка, а то тебя ветром унесёт», — и тут же отворачивается к печи, ругать поварёнка.

Меня любят. Я это знаю так же твёрдо, как то, что вода мокрая. Меня гладят по голове, кормят пирожками и хвалят за то, чего я не делала. Только никто ни разу не спросил, что я думаю, — о поросятах, о соколе, о капусте в пирожке, которую, по-честному, Марфа опять пересолила. Так любят вышитое полотенце в красном углу: оно красивое, и его не надо ни о чём спрашивать.

Иногда, засыпая, я придумываю человека, который однажды остановится посреди двора, посмотрит на меня, как на нехоженую дорогу, и спросит: «А ты как думаешь, Василиса?» И будет ждать ответа. Долго. Сколько понадобится. Дальше этого вопроса мои придумки никогда не заходят: я просто не знаю, что бывает с людьми, когда их дослушивают до конца.

У Прошки нога горячая, как печной бок, и это я чувствую ещё с порога людской, не подходя. Так у меня с детства: войду туда, где кому-то худо, — и будто мне на рёбра кладут тяжёлую ладонь и легонько давят. Вот здесь, мол. Вот тут болит. Иди.

Никто, кроме Нежды, в это не верит. Матушка говорит, что я просто глазастая. Братья — что я выдумщица. А я не спорю. Мне и самой порой хочется, чтобы это было пустой фантазией: с ней можно уйти в сад, а с чужой болью под рёбрами никуда не уйдёшь.

Прошка лежит на лавке, лицом к стене. Ему восемь лет, и он изо всех сил делает вид, что спит.

— Покажи, — говорю я.

— Нечего показывать.

— Тогда покажи, что нечего.

— Девкам ноги не показывают, — сообщает он стене. — Мамка говорит.

— Мамка твоя правильно говорит. Только я не девка, я княжна. Нам показывают всё, даже то, что от мамки прячут.

— А что от мамки прячут?

— Вот вырастешь — узнаешь, — говорю я голосом Нежды, и Прошка от такого сходства фыркает в подушку. Значит, не так ему и худо. Кто ещё может смеяться, с тем можно договориться.

Он сопит, но поворачивается и, морщась, задирает штанину. От колена вверх ползёт красная полоса, тонкая и злая, как пиявка. К вечеру доползёт до бедра. А там — я знаю, чем это оборачивается у мальчишек, которые лезут за раками на старую плотину и режут ноги о ржавые скобы, — там уже не мне решать.

Нет. Так думать нельзя. Нежда говорит: о беде даже молча не загадывают, она подслушивает.

— Не болит, — врёт Прошка.

— Болит, — говорю я. — Я знаю.

Бабка Нежда с рассвета ушла в дальнюю весь, к роженице, и раньше ночи её не жди. Матушка в объезде по сёлам. Значит, я. Я иду за своим сундучком — маленьким, обитым кожей, с медными уголками; в нём иглы, нитки, холстина, мази, и всё лежит так, как учила Нежда: чтобы руки нашли сами, если голова растеряется.

Мою руки в трёх водах. Калю иглу на свече, пока остриё не посинеет, потом держу на весу, чтобы остыла.

— Больно будет, — честно говорю я. — Один раз, коротко. Хочешь — кричи.

Прошка смотрит на иглу, потом на меня, очень подозрительно.

— А ты правда княжна?

— Правда.

— Княжны не режут.

— Эта режет.

— Тебя выгонят из людской.

— Тогда я закричу громче тебя, и выгонят обоих. Вместе будет не так обидно.

Он думает. Это видно: у него от раздумий шевелятся уши. Потом кивает, зажмуривается и вцепляется обеими руками в край лавки.

Я режу.

Он не кричит. Он сипит сквозь зубы, тонко, по-щенячьи, и этот сип проходит меня насквозь — не через уши, а прямо под ребро, туда, где лежит невидимая ладонь. Мне больно так, будто режут меня. Я держу. Ромашка, толчёный подорожник, чистая холстина в два слоя. Отвар таволги — от жара, полную кружку, и пусть морщится.

И вдруг ладонь у меня под рёбрами разжимается. Немножко. На два пальца.

Я смотрю — краснота на его ноге отступила ровно на два пальца.

Прошка открывает один глаз, потом второй, смотрит на повязку и говорит с уважением:

— Ловко. Как у кузнеца.

— У кузнеца?

— Он так же подкову к копыту прилаживает. Молчком и зубы стиснувши.

Лучшей похвалы мне ещё никто не говорил, и я, кажется, краснею. Я оставляю ему вторую кружку отвара на окне и велю пить, даже если горько, а коли станет совсем невмочь — звать Марфу, она даст мёду. Прошка важно кивает, будто это он меня лечил, а я ещё, глядишь, и не выкарабкаюсь.