Читать онлайн Кирилл Прикота - Дикий Виноград

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Кризис

Глава 2. Первая стычка

Глава 3. Договор дедов

Глава 4. Условие

Глава 5. Расчёт Инги

Глава 6. Переговоры

Глава 7. Согласие

Глава 8. Свадьба-формальность

Глава 9. Вынужденное соседство

Глава 10. Руки, которые помнят землю

Глава 11. Истории дяди Гриши

Глава 12. Соня замечает

Глава 13. Гроза в погребе

Глава 14. Отступление

Глава 15. Регина

Глава 16. Марк защищает

Глава 17. Ночной разговор на террасе

Глава 18. Первая ночь

Глава 19. Новый уровень близости

Глава 20. Предложение Богдана

Глава 21. Тайный отказ

Глава 22. Слухи Регины

Глава 23. Праздник Урожая

Глава 24. Соня в беде

Глава 25. Кризис доверия

Глава 26. Стена

Глава 27. Отстранение

Глава 28. Правда отца

Глава 29. Подтверждение

Глава 30. Признание

Глава 31. Публичный выбор

Глава 32. Эпилог: Праздник Урожая

Глава 1

Кризис

* * *

Утро в «Вешних Лозах» пахло мокрой землёй, дымом от вчерашнего костра и немного — уксусом от прошлогодней бочки, которую так и не отмыли до конца. Алина Вешнякова стояла между рядами на восьмом участке, там, где склон уходил к морю, и щупала гроздь на просвет, будто врач, выслушивающий больного через фонендоскоп. Ягоды были плотные, тёмные, с той сизой дымкой на кожице, которая появляется за неделю до сбора и исчезает, если промедлить хоть на два дня с жарой в тридцать пять.

— Сахар почти дошёл, — сказала она себе вслух, потому что рядом никого не было, а вслух думалось легче. — Дня три, может, четыре. Если не будет дождя.

Дождя, конечно, обещали к пятнице. В это время года небо над Лозовым умело шутить одну и ту же шутку из года в год: обливать посёлок в тот самый час, когда виноград нужно было снимать сухим.

Она распрямилась, потёрла поясницу — спала опять четыре часа, потому что до полуночи сверяла счета, — и пошла вдоль ряда, привычно считая столбы шпалеры. На двенадцатом столбе проволока провисла и цепляла нижние листья, царапая их до трещин. На двадцать первом — сгнила опора, деревянная, ещё дедова: если её не заменить сейчас, к ноябрьским ветрам с моря повалится весь пролёт.

Опоры стоили денег. Новый пресс, о котором она мечтала третий год, стоил куда больше денег. А денег не было — было только это утро, эти листья, этот запах, и упрямое, въевшееся в кости знание, что если бросить хоть на день, всё посыплется быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Алин! — донеслось со стороны дома, задыхающийся басок дяди Гриши, который бежать не умел лет уже двадцать, но пытался всякий раз, когда дело было срочное. — Алин, там из банка звонят, требуют тебя лично!

Она сунула секатор в чехол на поясе и пошла напрямик, через межу, не разбирая рядов, чувствуя, как сердце вдруг заколотилось совсем не от быстрой ходьбы.

*

Телефон в кабинете отца — теперь фактически её кабинете, хотя она так и не решилась переставить с полки его старые справочники по энологии — трещал, будто вот-вот сорвётся со шнура. Алина взяла трубку, отдышалась ровно настолько, чтобы голос не дрожал.

— Вешнякова слушает.

— Алина Петровна, здравствуйте, это Марьяна Олеговна, кредитный отдел, — голос был вежливый, отработанный, с той механической теплотой, которая хуже любого холода, потому что притворяется участием. — Мы рассмотрели вашу заявку на реструктуризацию. К сожалению, комитет отказал.

Алина закрыла глаза. За окном, на террасе, ветер шевелил старую виноградную лозу, посаженную ещё прадедом, ту, что оплетала перила и которую никто в семье не решался тронуть даже секатором.

— Марьяна Олеговна, вы же понимаете — уборка через три дня. Мне нужно оборудование, мне нужна рабочая сила, у меня руки связаны из-за этого платежа. Дайте месяц. Один месяц.

— Я понимаю вашу ситуацию, поверьте. Но условия договора чёткие. Основной долг четыре миллиона двести тысяч, плюс начисленные проценты — итого сейчас на счёте четыре миллиона шестьсот тысяч сто двенадцать рублей. Крайний срок платежа — пятнадцатое число. — Пауза, шелест бумаг на том конце. — Это двенадцать дней, Алина Петровна. Если сумма не поступит, банк инициирует процедуру взыскания через залог. А в залоге у вас, если я правильно вижу...

— Земля, — сказала Алина глухо. — Вся земля.

— Все шестнадцать гектаров, дом и хозпостройки, да.

Она села на край отцовского стола, чувствуя, как под ложечкой становится холодно и пусто, будто кто-то вынул из неё что-то важное и не сказал куда дел.

— Двенадцать дней, — повторила она.

— Мне жаль. Мы понимаем, семейное дело, история... Но у комитета есть свои правила. Если найдёте способ погасить раньше или привлечь стороннего инвестора — договор это не запрещает, — я готова помочь с документами максимально быстро.

Стороннего инвестора. Как будто где-то в очереди за воротами имения стояли добрые люди с чемоданами денег и мечтали вложиться в шестнадцать гектаров долгов, старый дом с текущей крышей и погреб, который последний раз ремонтировали при Хрущёве.

Она поблагодарила — зачем-то, по привычке быть вежливой даже с людьми, которые только что подписали ей приговор, — и положила трубку. Посидела немного, глядя на календарь на стене, где красным было обведено пятнадцатое число — совпадающее, как назло, ровно с серединой сбора урожая.

Дядя Гриша топтался в дверях, комкая в руках старую соломенную шляпу.

— Что она сказала?

— Что у нас двенадцать дней, дядь Гриш. — Алина встала, потому что сидеть было хуже, чем что-либо делать. — Двенадцать дней, чтобы найти четыре с половиной миллиона, или они заберут землю.

Он не ответил сразу — только сел на подоконник, тяжело, как оседает мешок с зерном, и покачал головой.

— Отец твой такого бы не допустил.

— Отец твой не может встать с кресла без посторонней помощи, дядь Гриш, — она тут же пожалела о резкости в голосе, но забирать слова назад не стала. Устала забирать назад слова. Устала вообще много от чего. — Идём, надо ещё двадцать первый столб посмотреть, пока совсем не рухнул.

*

Машина у ворот появилась в третьем часу, когда солнце уже вовсю жарило спину и Алина, вымазанная в земле по локоть, вязала подвои на девятом ряду вместе с двумя сезонными рабочими — Толиком и Серёгой, которых наняла в долг под честное слово, потому что платить сразу было нечем.

Машина была чёрная, длинная, слишком чистая для просёлочной дороги, ведущей к «Вешним Лозам» — как будто её вымыли специально перед тем, как ехать по здешним колеям. Из неё вышел мужчина в костюме, не по-южному строгом, с папкой в руках, и с той особой осторожностью в шаге, с которой городские люди ходят по земле, боясь испортить дорогие туфли.

— Алина Петровна Вешнякова? — спросил он, подойдя ближе, щурясь на солнце.

— Она самая. — Алина воткнула секатор в землю рожками вниз, вытерла руку о джинсы и не подала её для рукопожатия, только кивнула. — Вы по какому вопросу? Если по кредиту — банк мне уже всё сказал сегодня утром.

— Я не из банка. — Он раскрыл папку, достал бумаги, аккуратно сложенные, с логотипом наверху — виноградная лоза, стилизованная под латинскую S. — Меня зовут Артур Ильич Данько, я юрист компании «Северин Групп». Мы выкупили ваш долг у банка сегодня утром.

Земля под ногами будто качнулась — не сильно, но ощутимо, как палуба на первой волне.

— Что значит выкупили?

— То и значит. Инвестиционная компания приобретает проблемную задолженность у банков — это обычная практика. Теперь кредитором являетесь... то есть кредитором являемся мы. — Он протянул ей папку. — Условия остаются прежними: пятнадцатое число, сумма к погашению — четыре миллиона шестьсот тысяч сто двенадцать рублей. Либо, — тут он сделал паузу, явно отрепетированную, — мы готовы предложить альтернативу. Компания выкупает у вас землю по рыночной оценке, покрывает долг, а разницу выплачивает вам живыми деньгами. Вы остаётесь без имения, но без долгов и с некоторым капиталом на новую жизнь.

— Нет, — сказала Алина, даже не дав себе времени подумать, потому что думать тут было не о чем. — Это не обсуждается. Это земля моей семьи в четырёх поколениях.

— Я понимаю, что это эмоционально тяжёлый вопрос, — сказал Данько тоном, каким говорят с ребёнком, который не понимает арифметики. — Но у вас двенадцать дней и почти пять миллионов долга. Подумайте на досуге, вот моя карточка.

Она взяла карточку машинально, глазами уже скользя по бумагам в папке — по шапке договора, по названию, повторённому на каждой странице жирным шрифтом: «Северин Групп».

Северин.

Фамилия ударила её где-то под рёбрами, тупо, с задержкой, как удар, который сперва не чувствуешь, а потом он расцветает болью.

— Северин, — повторила она вслух, поднимая взгляд на юриста. — «Северин Групп» — это... это имеет отношение к Аркадию Северину? К «Северной Лозе»?

Данько на секунду замялся, будто вопрос выходил за рамки его инструкций.

— Компания основана... наследниками рода Севериных, да. Аркадий Дмитриевич — дед основного владельца. Но вам лучше уточнить эти детали у самого руководства, я всего лишь представляю юридический отдел.

— У самого руководства, — эхом повторила Алина. Толик и Серёга за её спиной перестали делать вид, что вяжут подвои, и откровенно слушали. — А кто руководство?

— Это вам скажут в головном офисе, Алина Петровна. Я оставлю документы, ознакомьтесь, пожалуйста, внимательно. У вас двенадцать дней.

Он ушёл — аккуратно, той же осторожной походкой, обходя лужу возле поливной канавы, — сел в свою слишком чистую машину и уехал, оставив за собой облако пыли и чувство, будто у Алины из-под ног выдернули не только землю, но и всякое понимание, что вообще происходит.

*

Северин. Она не слышала этой фамилии много лет — с того самого детства, когда отец однажды, коротко и зло, велел никогда не упоминать её при нём. «Северная Лоза» стояла в трёх километрах от «Вешних Лоз», за холмом, — огромное поместье, давно проданное, перестроенное, потом снова проданное; она даже забыла толком, кто там жил теперь. Помнила только чёрно-белую фотографию в старом альбоме — два молодых мужчины, оба в белых рубахах, стоят обнявшись у давильного пресса, оба смеются так, будто им принадлежит весь мир. На обороте отцовским почерком: «Пётр и Аркадий, 1974, первый совместный урожай».

Она понесла папку в дом, к отцу, на ходу вытирая руки о полотенце и чувствуя, как внутри всё сжимается тугим узлом.

*

Пётр Вешняков сидел на веранде в своём кресле, у окна, откуда видны были верхние ряды виноградника — он всегда просил ставить кресло именно так, чтобы видеть лозу, даже когда сам уже не мог до неё дотронуться. Левая половина лица после инсульта слушалась плохо, рука лежала на подлокотнике неподвижно, но глаза — те же, что и всегда, острые, тёмные, вешняковские — смотрели ясно и внимательно.

— Пап, — она села рядом на низкую скамеечку, положила папку на колени, не раскрывая. — У нас проблема. Банк продал наш долг.

Он приподнял бровь — движение, которое у него теперь получалось с трудом, но которое всё ещё безошибочно читалось как вопрос.

— Компании «Северин Групп», — сказала она, наблюдая за его лицом так пристально, что почти забыла дышать. — Пап, это же... это связано с дедом Аркадием? С «Северной Лозой»?

То, что произошло дальше, она запомнит надолго: как менялось лицо отца — не мимикой, потому что мимики почти не было, а чем-то более глубоким, каким-то внутренним содроганием, которое отразилось в глазах прежде, чем он успел его спрятать. Здоровая рука на подлокотнике сжалась в кулак. Дыхание, и без того тяжёлое после болезни, стало резче.