Читать онлайн Кирилл Прикота - Швы на грани

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Тихая Заводь

Глава 2. Праздник Первого Снега

Глава 3. Назначение

Глава 4. Флигель

Глава 5. Жетон

Глава 6. Прореха

Глава 7. Пограничный рынок

Глава 8. Бухгалтерская книга

Глава 9. Старая рана

Глава 10. Перевалочная точка

Глава 11. Разделённые

Глава 12. Самоволка

Глава 13. Разломница

Глава 14. Хель

Глава 15. Порог

Глава 16. Одиннадцать дней

Глава 17. Совет верит

Глава 18. Перед порогом

Глава 19. Ночь Тонкой Грани

Глава 20. Швы, которые держат

Глава 1

Тихая Заводь

* * *

Снег в этом году лёг рано и сразу всерьёз — за одну ночь замело дорогу к пристани, и Скит на неделю остался без лодочника, что вообще-то Ладу вполне устраивало. Лодочник Геф был из тех, кто разговаривает с «хранимыми» девушками особым голосом, слишком мягким и слишком громким одновременно, как с больными или с очень дорогой посудой. Лада давно решила, что предпочитает молчание метели этому голосу.

Она сидела на подоконнике второго этажа, обхватив колени, и смотрела, как во дворе Скита две послушницы обметают крыльцо, а третья, Тоня, пытается на ходу поймать снежинку языком и ловит в основном насмешки. За высокой оградой из мокрого мшистого камня белел лес, и дальше, за лесом, невидимая отсюда, лежала дорога на Ветрогард — та самая дорога, по которой Ладу, если бы не воля Совета Скитов, не пропустили бы ни в одну сторону без сопровождения.

— Сживёшься с рамой, — сказала за спиной Северга, не отрываясь от гроссбуха. Наставница сидела у стола с той же прямой спиной, с которой сидела всегда, — будто позвоночник у неё был отдельным предметом мебели, доставшимся по наследству вместе с должностью. — Опять на подоконнике. Опять смотришь на дорогу, которой тебе нельзя.

— Я смотрю на снег.

— Ты смотришь сквозь снег. — Северга подняла глаза — светлые, усталые, с той складкой у рта, что появлялась у неё каждый раз, когда речь заходила об Инге. — Про Ингу больше ничего не решено. Совет Скитов рассмотрит запрос в положенный срок.

— Три недели прошло, — сказала Лада тихо, чтобы голос не сорвался в то, что могло бы прозвучать как обвинение — обвинять Севергу было бессмысленно и жестоко: та тоже не спала все эти три недели. — Три недели «в положенный срок». Она бы написала. Она обещала мне написать в первый же день из новой общины.

— Дорога до Заречного Скита длинная, письма идут медленно зимой…

— Северга. — Лада впервые за разговор посмотрела наставнице прямо в глаза, и та осеклась, как всегда осекалась, когда Лада перестраивала голос из просительного в требовательный — редкая, но узнаваемая перемена. — Инга ненавидела холод. Она бы никогда не согласилась на перевод в Заречный посреди зимы, когда там снега по пояс и дорога размыта в двух местах. Она попросилась бы весной. Она мне это говорила своими словами месяц назад.

Наставница промолчала. Это было хуже любого ответа.

* * *

Скит Хранимых «Тихая Заводь» стоял на узкой полосе земли между рекой и лесом, обнесённый оградой не столько от волков — волки давно ушли дальше на север, за Мороками не угонишься территорией — сколько символически: чтобы напоминать всем, кто внутри и снаружи, что то, что находится за этой оградой, принадлежит не себе.

Так было устроено с самого Разлома. Сорок лет назад мир треснул — не буквально, треснула невидимая преграда между Кайреном и тем, что люди теперь называли Заграничьем, и вместе с преградой что-то надломилось глубже, в самой ткани того, как рождались дети. С тех пор на девять, а то и на десять мальчиков рождалась одна девочка. Женщин стало так мало, что каждая рождённая девочка автоматически становилась государственным достоянием раньше, чем научалась говорить: её регистрировали, ей назначали Скит, ей выдавали Хранителя, едва она достигала возраста, когда могла заинтересовать не только Совет, но и любого мужчину с деньгами или дурными намерениями. Её берегли так, как берегут последнее зерно перед голодной зимой — с любовью, безусловно, но и с тем расчётливым страхом, что делает любовь тюрьмой.

Лада родилась двадцать один год назад, и всю свою жизнь провела внутри этого расчёта.

Она не помнила своих родителей — они умерли в эпидемии оспы, когда ей было три, — и Скит стал единственным домом, который она знала. Северга её вырастила по-своему честно: учила читать, писать, вести хозяйство, обращаться с травами — но каждый урок был обёрнут в невидимую, но абсолютно непроницаемую формулу: «ты слишком ценна, чтобы рисковать». Ценна, как чашка из тонкого фарфора. Не как человек, у которого могут быть свои опасные, глупые, живые желания.

Лада ненавидела эту формулу так сильно, что тайком, три года подряд, ходила по вечерам к старой знахарке Аглаше — та жила на самом краю Скита, в домике, куда Совет заглядывал редко, потому что Аглаша была слишком стара и слишком полезна, чтобы её тревожить, — и училась там не только распознавать травы по запаху в темноте, но и держать нож так, чтобы он не выпадал из руки при первом же испуге. Аглаша не спрашивала, зачем ей это. Просто учила.

— Умение постоять за себя — это тоже трава, — сказала она однажды, протягивая Ладе клинок с рукоятью, обмотанной сухими стеблями зверобоя для верного хвата. — Просто редкая. И вырастить её дольше, чем полынь.

Лада тогда рассмеялась — и не сказала Аглаше, что за неделю до этого попыталась сама срезать полынь неправильным серпом и порезала руку так, что Северга неделю причитала. Иногда лучшая трава — та, что удержится в дрожащей руке.

* * *

К вечеру снегопад начал стихать, и весь Скит, все двадцать три его обитательницы — от восьмилетней Мили до шестидесятилетней Аглаши, — высыпали во двор украшать столбы у главного крыльца лентами и еловыми лапами. Через два дня был Праздник Первого Снега — единственный день в году, когда девушек Скита выводили в город, на главную площадь Ветрогарда, под усиленной охраной Дозора Грани, чтобы показать всему Кайрену, что «хранимые» живы, здоровы и почитаемы, а не заперты в подвале, как шептались злые языки в дальних деревнях.

Лада знала, что настоящая причина Праздника куда более прозаична: раз в год государству было выгодно напомнить всем незамужним мужчинам страны — от кузнецов до вельмож, — что где-то там, за оградой, есть девушки, ради которых стоит зарабатывать положение, деньги, имя. Женитьба на «хранимой» была вершиной социального восхождения, доступной единицам, и каждый год на площади Ветрогарда собиралась толпа мужчин, глядящих на девушек Скитов с той смесью восторга и голода, от которой у Лады сводило живот задолго до самого Праздника.

— Ты в этом году идёшь третьей в шеренге, — сказала Тоня, поправляя на еловой ветке слишком тяжёлый для неё бант. — Северга сказала.

— Мне всё равно, какой я по счёту.

— Мне бы не было всё равно. — Тоня, шестнадцатилетняя, ещё год как «в очереди на смотр», смотрела на предстоящий Праздник с той жадной надеждой, которая у Лады давно перегорела в нечто среднее между усталостью и злостью. — Говорят, в этом году сам командующий Дозором Грани приедет со свитой. Говорят, у него офицеры — сплошь Шрамники, ух…

— Шрамники — не украшение к празднику, Тоня. — Аглаша, проходившая рядом с корзиной сушёных яблок, не остановилась, но добавила через плечо своим скрипучим голосом: — Это люди, которые дважды в шаге от того, чтобы забыть, что они люди. Радуйся издалека и молчи вблизи.

Тоня фыркнула, но замолчала — старую знахарку слушались даже те, кто не слушался никого.

Лада проводила Аглашу взглядом и подумала об Инге — как та в прошлом году, ровно на этом же месте, вешала такой же бант и смеялась, что ни один Шрамник, ни один вельможа, ни один командующий не стоит того, чтобы к нему выходить замуж, если он не умеет как минимум развести костёр без магии и не смеяться свысока над девушкой, которая умеет это лучше него.

Инга умела разводить костёр лучше половины Дозора Грани. Инга умела очень многое. И три недели назад Инга вышла со двора Скита — по официальному разрешению, с сопровождающей, в город, за нитками для вышивки к Празднику, — и не вернулась.

Сопровождающая, старая Фрося, вернулась одна, бледная, с рассказом о том, что Инга «отстала на рынке буквально на минуту» и потом не нашлась — ни на рынке, ни у знакомых торговцев, ни в квартале Скитов, куда сходятся все дороги «хранимых» девушек. Дозор Грани завёл дело. Дело за три недели не продвинулось ни на шаг, если верить формальным отпискам. Совет Скитов вздохнул, покачал головой, произнёс успокоительные слова про «перевод в другую общину» — слова, в которые не поверила даже сама Северга, судя по складке у её рта, — и жизнь Скита потекла дальше, будто одной девушки в ней никогда не было.

Лада не могла позволить себе течь дальше.

* * *

Ночью, когда весь Скит уснул, она достала из-под половицы завёрнутый в тряпицу нож Аглаши и небольшую самодельную тетрадь, куда за три недели выписала всё, что смогла добыть об исчезновении Инги: имена торговцев на рынке, у которых Инга покупала нитки в тот день (три имени, все проверены, все чисты); имя стражника у ворот квартала (тоже проверен); и одна странная деталь, которую Фрося обронила лишь один раз, потом как будто забыла и больше не повторяла: за минуту до того, как Инга «отстала», рядом с ними на рынке крутился человек с медным жетоном на шее — таким же, каким метят перевозчиков груза через речные заставы, только с незнакомым Фросе клеймом. Не государственный герб. Что-то другое — не то змея, не то водоворот.

Лада перерисовала жетон по описанию Фроси так подробно, как могла, и с тех пор носила рисунок в тетради, как единственную нить, которая у неё была.

За окном скрипнул наст — какой-то зверь, скорее всего, лиса, прошёл вдоль ограды. Лада выждала, пока звук стихнет, и придвинула свечу ближе к тетради.

«Найду, кому принадлежит этот жетон, — написала она внизу страницы, — и найду Ингу».

Она не знала — ещё не могла знать, — что через два дня, на самой площади Ветрогарда, среди толпы, лент и морозного пара изо всех ртов, тот же самый знак — не то змея, не то водоворот — снова возникнет перед её глазами, на этот раз не нарисованный на бумаге, а вживую вытатуированный на запястье существа, которое совсем не было человеком.

И что рядом с ней в этот момент окажется мужчина, чьё лицо будет исчерчено шрамами настолько, что дети на площади примутся тихонько сдерживать плач при взгляде на него — мужчина, которого через несколько дней Совет Скитов назначит её Хранителем, к негодованию их обоих.

Она закрыла тетрадь, спрятала под половицу нож и легла спать, не подозревая, что это последняя ночь её жизни, в которой всё ещё было просто.

Глава 2

Праздник Первого Снега

* * *

Площадь Ветрогарда к полудню превратилась в котёл из пара, гомона и запаха жжёного сахара — торговцы жарили орехи в карамели прямо на переносных жаровнях, и дым от них смешивался с морозным паром изо всех ртов так плотно, что дальний конец площади, где стояла ратуша, казался нарисованным акварелью, а не настоящим камнем.

Лада шла третьей в шеренге, как и обещала Тоня, между Милей — младшей, которую впервые вывели «на смотр», и потому шедшей с торжественно перепуганным лицом, — и самой Тоней, которая улыбалась так широко и так неотрывно смотрела в толпу, что рисковала свернуть себе шею. Двадцать три девушки Скита «Тихая Заводь» в одинаковых белых шубках с меховой оторочкой шли по расчищенному коридору площади, а по обе стороны коридора, за оцеплением из синих мундиров Дозора Грани, стояла и глазела на них половина Ветрогарда.