Читать онлайн Ярослав Северцев - Эмигрантка

Дорогие читатели!

Перед вами финал первой книги — истории, которая для меня, как для автора, стала глубоким погружением в темные и сложные лабиринты человеческой стойкости, предательства и перерождения. Провожая Наталью на пороге её новой, еще более масштабной войны, я бы хотел сказать несколько важных слов о том, что осталось между строк.

В первую очередь я обязан подчеркнуть: все персонажи, имена, локации, компании и события, описанные в романе, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми — живыми или покинувшими этот мир — чисто случайны. Это художественный вымысел, призванный обнажить психологическую правду человеческих взаимоотношений, а не задокументировать чью-то конкретную судьбу.

Как автор, я не призываю к эмиграции и не пытаюсь романтизировать уезд из нашей страны. Скорее, наоборот. В этой книге мне хотелось без прикрас, честно и жестко показать, чего на самом деле стоит такая эмиграция и какую непомерную цену порой приходится платить в погоне за иллюзорной «красивой жизнью».За глянцевыми фасадами чужих мегаполисов часто скрываются ледяное равнодушие, потеря статуса, нищета и сырые полуподвалы, ломающие даже самые крепкие судьбы. Моя героиня прошла через этот ад, растеряв по дороге остатки девичьей наивности и доверия к миру. Чужбина не подарила ей счастья — она лишь заставила её отрастить стальные когти и превратиться в безжалостного хищника, чтобы просто выжить и защитить своих детей. Это история не о легком успехе за рубежом, а о том, как погоня за заграничной мечтой может обернуться крушением личности.

До встречи на страницах продолжения!

С уважением,

Ярослав Северцев

Глава 1

Ледяная вода в сером пластиковом ведре казалась серой, почти свинцовой. Каждый раз, когда я опускала в нее швабру, по рукам до самых локтей пробегала судорога. Кожа на пальцах давно потрескалась, покрылась мелкими, незаживающими цыпками, которые нещадно пекло от едкого запаха дешевого хлорного отбеливателя. В Торонто стоял февраль 1994 года — самый промозглый, серый и чужой февраль в моей жизни.

Я выпрямила спину, и позвоночник отозвался сухим, болезненным щелчком. Часы на стене огромного, пустого холла логистической компании «Nord-West Shipping» показывали половину второго ночи. Вокруг царила мертвая, гулкая тишина, нарушаемая только монотонным гулом вентиляции и шарканьем моей швабры по полированному граниту. В окнах-витринах от пола до потолка расстилался ночной даунтаун — чужой, сияющий миллионами недоступных мне огней, холодный город, который плевать хотел на тридцатидвухлетнюю эмигрантку из Москвы.

Я подошла к панорамному стеклу, прижалась к нему лбом. Стекло было ледяным. На его поверхности мгновенно осело облачко моего дыхания. В отражении я увидела женщину, которую едва узнавала. Бледная, с синяками под глазами от вечного недосыпа, волосы стянуты в тугой, небрежный пучок аптечной резинкой. Старая, растянутая мужская фланелевая рубашка Игоря, подпоясанная шнурком, и стоптанные кроссовки, купленные на «гараж-сейле» за два доллара.

«Мебель», — пронеслось в голове горькое, выжженное слово. Так Игорь назвал меня вчера. Точнее, он не кричал. Он никогда не кричал в полный голос. Он говорил это тихо, с той самой вежливой, интеллигентной полуулыбкой, от которой у меня внутри всё сковывал ужас. «Наташа, ты же просто элемент интерьера. Полезный, но безмозглый. Кухонный комбайн, который умеет приносить деньги и мыть унитазы. Скажи спасибо, что я вообще держу тебя рядом с детьми».

Я коснулась пальцами левой щеки. Под кожей, ближе к скуле, тупо ныло. Вчера, когда я вернулась с первой работы — из швейного цеха, где десять часов подряд настрачивала молнии на копеечные куртки, — на кухонном столе лежала недоеденная детьми яичница. Игорь сидел в кресле, читал газету «Russian Express». Он не поднял глаз, когда я вошла. Просто швырнул в мою сторону тяжелую фарфоровую кружку с остатками остывшего чая. Она не попала в меня, разбилась о косяк, обдав лицо и волосы липкими брызгами. А потом он встал, подошел вплотную, взял меня за подбородок так сильно, что захрустели суставы, и прошипел: «Ты опоздала на двадцать минут, Наташа. Дети голодные. Сын растет, глядя на мать-замарашку, которая шляется черт знает где. Еще раз это повторится — я запру дверь. Будешь ночевать на крыльце, как собака».

Слезы, горячие и злые, обожгли глаза. Я быстро смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след с запахом хлорки. Плакать нельзя. Если разрыдаюсь сейчас — не успею домыть третий этаж. А в пять утра мне нужно быть на автозаправке на окраине города, чтобы успеть принять смену у индуса Раджа и расставить на полках свежие сэндвичи. Три работы. Швейная фабрика, заправка, ночная уборка офисов. Мое тело превратилось в машину, которая работала на износ, чтобы оплачивать этот проклятый полуподвальный бэйсмент в Норт-Йорке, где пахло плесенью, и покупать детям молоко.

Я потянулась к карману старой куртки, которая висела на спинке офисного кресла. Пальцы нащупали плотный, аккуратно сложенный листок бумаги. Мое сердце пропустило удар, забившись быстро и неровно.

Эту записку я нашла два дня назад на этом самом третьем этаже, на столе в главном кабинете. На дорогом бланке с тиснением «Евгений Волков. Генеральный директор» от руки, размашистым, уверенным почерком на русском языке было написано:

«Наталья, я вижу, как поздно вы уходите. Пожалуйста, не перетруждайтесь. В ящике стола я оставил для вас коробку печенья к чаю. И… улыбайтесь чаще. У вас очень красивая улыбка, хоть вы её и прячете».

Я не тронула печенье. Боялась. Боялась, что это какая-то проверка, ловушка. В эмигрантской среде Торонто слухи разлетались мгновенно, а Игорь имел глаза и уши везде. Но записку я забрала. Перечитывала её каждую ночь, когда оставалась одна среди этих бесчисленных столов из дорогого орехового дерева и кожаных кресел. Евгений Волков. Я видела его всего пару раз — мельком, когда он задерживался на поздние совещания. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем сером костюме, от него пахло хорошим парфюмом, табаком и успехом. Он приехал в Канаду всего на три года раньше нас, но уже прочно стоял на ногах, владел этой компанией, говорил по-английски без того постыдного, ломаного акцента, от которого я краснела каждый раз в супермаркете.

Для него я была невидимкой. Привидением со шваброй. Почему же он написал это?

Вдруг на первом этаже глухо звякнул замок входной стеклянной двери. Я вздрогнула, едва не опрокинув ведро. Сердце ушло в пятки. Охрана? Нет, Стив обычно делал обход в три.

Шаги. Тяжелые, уверенные шаги по гранитной лестнице. Кто-то поднимался сюда, на третий этаж. Я судорожно схватила швабру, пытаясь придать себе вид глубоко занятого человека, хотя внутри всё дрожало от глупого, необъяснимого страха. Если это Игорь? Если он выследил меня? Мысль о муже всегда отзывалась животным, липким ужасом внизу живота.

Над лестничным пролетом показался силуэт. Высокий воротник дорогого шерстяного пальто, расстегнутый шарф.

Это был Евгений.

Он остановился на верхней ступени, держа в одной руке кожаный портфель, а в другой — два больших бумажных стакана, от которых шел густой, ароматный пар. Заметив меня, он замер на секунду, а потом его губы тронула мягкая, усталая улыбка.

— Доброй ночи, Наталья, — тихо сказал он. Его голос, глубокий баритон, прозвучал в пустом холле удивительно тепло. — Я так и думал, что застану вас здесь. Вы вообще когда-нибудь спите?

Я застыла, сжимая деревянную ручку швабры как спасательный круг. Горло пересохло, и я смогла лишь выдавить из себя неловкое:

— Здравствуйте, Евгений Альбертович. Я… я уже заканчиваю. Извините, если мешаю.

— Вы мне мешаете? — он негромко рассмеялся, проходя мимо рядов столов к своему кабинету, но остановился в нескольких шагах от меня. — Наталья, это моя компания, но по ночам здесь хозяйничаете вы. И, честно говоря, чистота идеальная. Но вы выглядите так, будто сейчас упадете прямо в это ведро.

Он протянул мне один из стаканов. На логотипе было написано «Tim Hortons».

— Возьмите. Это горячий шоколад. На улице жуткий ледяной дождь начинается, вам силы понадобятся.

Я посмотрела на стакан, потом на свои грязные, мокрые руки с обломанными ногтями. Мне стало так невыносимо стыдно за свой вид, за эту ужасную рубашку Игоря, за то, кем я стала.

— Спасибо, не нужно… Мне нельзя отвлекаться, — пробормотала я, отводя взгляд в пол.

— Наталья, — Евгений сделал шаг ближе. Настолько близко, что я почувствовала тонкий аромат его одеколона — морозный, с нотками кедра. Он мягко, но настойчиво взял мою руку и вложил в нее теплый бумажный стакан. Его пальцы на мгновение коснулись моей кожи — они были сухими, горячими и удивительно нежными. Никакой грубости. Никакого давления.

Я подняла на него глаза и тут же пожалела об этом. Он смотрел на меня не так, как смотрят на уборщиц. В его темных глазах не было жалости — в них было странное, пристальное внимание и… восхищение? Нет, мне точно показалось. Откуда взяться восхищению?

Евгений вдруг нахмурился, вглядываясь в мое лицо. В полумраке холла он заметил то, что я так тщательно пыталась скрыть — легкую припухлость на моей щеке, след вчерашнего «воспитания» Игоря. Его взгляд мгновенно стал жестким, почти опасным.

— Что это? — спросил он изменившимся, резким голосом.

Я испуганно отшатнулась, едва не пролив шоколад.

— Ничего. Я… я ударилась. О дверцу шкафа дома. Случайно. По глупости.

Евгений долго молчал, не сводя с меня глаз. Атмосфера в холле сгустилась так, что мне стало трудно дышать. Он явно не поверил ни единому слову, но давить не стал. Лишь медленно выдохнул, и его лицо снова смягчилось.

— Дверцы шкафа бывают очень жестокими, — тихо, с горьким подтекстом произнес он. — Особенно в эмиграции. Страна новая, а привычки у людей остаются старыми. И часто — скверными.

Он повернулся и пошел к своему кабинету, но у самой двери остановился и обернулся:

— Пейте шоколад, Наталья. И уходите домой. Работа не волк. Если вам нужна будет… любая помощь. Просто скажите мне. Хорошо?

Я не смогла ответить, лишь судорожно кивнула. Дверь его кабинета закрылась, и на гранитных полах холла осталась узкая полоска теплого света из его окна.

Я стояла посреди пустого этажа, сжимая в руках горячий стакан. Тепло от него медленно разливалось по моим замерзшим пальцам, поднималось выше, к сердцу, которое впервые за долгие годы оттаяло на крошечную долю миллиметра.

В кармане куртки лежала его записка. В руках был его шоколад. А дома… дома меня ждал темный подвал, холодная постель с человеком, который уничтожал во мне женщину день за днем, и двое детей, которых этот человек медленно учил меня ненавидеть.

Я сделала глоток. Сладко, горячо, до боли в горле.

«Я выдержу», — подумала я, глядя на ледяной дождь, который за окном с силой хлестал по стеклам Торонто. «Я всё выдержу. Ради детей».

Я еще не знала, что эта встреча — первый шаг к катастрофе, которая разрушит мою жизнь до основания, отберет у меня самое дорогое и заставит меня переродиться в чудовище, способное на самую изощренную месть.

Глава 2

Запах дегтярного мыла и старой фанеры навсегда остался для меня запахом крушения.

Я стояла посреди нашей московской двухкомнатной квартиры на Малой Филевской, и у меня кружилась голова. На полу лежали огромные, раззявленные чемоданы, обмотанные серым упаковочным скотчем. Вокруг царил хаос: обрывки старых газет, в которые мы заворачивали хрусталь, детские колготки, сиротливо скомканные в углу, и голые книжные полки. Все тридцать лет моей жизни, спрессованные в несколько картонных коробок, готовились исчезнуть. Это был август 1993 года. Москва бурлила, пахла бензином, свободой и страхом, а мы — мы бежали.