Эмигрантка - страница 5

Глава 4

Каждый мой день начинался одинаково — со звука будильника в четыре часа утра. Этот тонкий, противный писк врезался в барабанные перепонки, вырывая меня из тяжелого, полузабытья. За окном нашего бэйсмента стояла глухая, ледяная темнота. Вокруг пахло сыростью и старым линолеумом. Я сползала с матраса, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей. Мышцы выли от усталости, а ступни горели так, словно я ступала по раскаленным углям — подошвы были стерты в кровь, кожа трескалась на пятках, и ни один дешевый крем уже не помогал.

Первая смена — автозаправка «Petro-Canada» на окраине Норт-Йорка . С пяти до десяти утра я бегала между кассой и стеллажами. Нужно было принять тяжелые коробки, расставить сэндвичи, наварить литры кофе для спешащих на работу канадцев. Мой ломаный английский вызывал у них либо раздражение, либо холодное высокомерие.

— Эй, побыстрее, я опаздываю! — бросил мне в лицо плотный мужчина в дорогом пальто, швыряя на прилавок монеты.

— Извините… — лепетала я, путаясь в центах, пока пальцы немели от холода, проникавшего через постоянно открывающуюся автоматическую дверь.

В десять я сдавала кассу, на ходу выпивала стакан самого дешевого, обжигающего черного кофе, купленного на последние центы чаевых, и бежала на автобус. Кофе крутил пустой желудок — есть было некогда, да и нечего.

С одиннадцати утра до четырех дня меня ждал душный, пыльный ад швейной фабрики. Десятки таких же, как я, испуганных женщин-эмигранток сидели в ряд под пронзительным светом люминесцентных ламп. Спина каменела уже через час. Пальцы от настрачивания бесконечных молний на куртки покрывались мозолями от игл. Здесь не было имен, были только нормы выработки. Если не успеваешь — штраф. Если сделала брак — крик мастера-итальянца на весь цех.

А в пять вечера начиналась третья, самая унизительная часть моего дня — «клининг». Уборка роскошных двухэтажных коттеджей в престижном районе Ричмонд-Хилл . Там я становилась невидимкой. Хозяйки-канадки, ухоженные, пахнущие дорогими кремами, даже не смотрели мне в лицо. Они просто указывали наманикюренным пальцем на пятна на паркете или известковый налет на дорогущей сантехнике.

Один раз, отмывая унитаз в огромной хозяйской ванной, я поймала свое отражение в золоченом зеркале. На меня смотрело существо без возраста, с грязными волосами, выбившимися из пучка, и лицом серого цвета. В горле встал ком. За что? Я ведь закончила университет, я читала Ахматову и Пастернака, я умела любить! Почему теперь моя жизнь стоит три доллара в час, выплачиваемых наличными в конверте, чтобы канадская налоговая ничего не узнала?

От голода кружилась голова. В одном из домов на кухонном острове стояла большая тарелка с недоеденными детьми хозяев наггетсами и картофелем фри. Горничная-филиппинка уже собиралась сгрести всё это в мусорный пакет. Внутри меня вспыхнула дикая, постыдная борьба. Сжав зубы до боли, я отвернулась. Гордость, остатки которой Игорь еще не вытравил, взбунтовалась. Я не буду доедать объедки. Не буду.

В девять вечера, едва передвигая ноги, я наконец добиралась до нашего подвала. В руках у меня был заветный белый конверт с дневной выручкой — мои кровные, заработанные потом и слезами восемьдесят долларов.

Дома было тихо. Дети сидели в углу на полу. Никита пытался кормить маленькую Алису сухими хлопьями без молока. Они выглядели неухоженными, заброшенными. Сердце разрывалось от боли, когда я видела их испуганные глазки при моем появлении. Они отвыкали от мамы. Мамы просто не было в их жизни.