Читать онлайн Диана Пешкова - Ешкин Серафим

Вообще-то я психолог. Самый обыкновенный. Почти. Имея в активе диплом, удобное кресло (кушетку я так и не завела) и привычку заваривать чай покрепче, когда клиент решается поделиться чем-то особенно душераздирающим, я мало чем отличаюсь от коллег. В моей жизни всё, как у людей: ипотека, четырехлетняя Варя, вечная привычка откладывать покупку краски для волос на «потом».

Только вот есть деталь, о которой я молчу даже в ванной перед зеркалом, тщательно избегая собственного взгляда.

Я привыкла быть «негромким монохромом». Мой рост — метр семьдесят, идеальная высота, чтобы благополучно растворяться в тени, когда не хочется, чтобы тебя разглядывали. Светлые волосы, вечно стянутые в небрежный узел — у меня никогда не находится лишних десяти минут, чтобы договориться с этими непослушными прядями. Лицо овальное, с тонкими скулами, проступающими особенно остро в дни, когда я пропускаю обед из-за плотной записи. Но главное — глаза. Светло-голубые, миндалевидные, цвета предрассветного океана, в котором тонут даже самые отчаянные тайны. Я прячу их за стеклами очков, ибо люди пугаются, стоит мне посмотреть чуть глубже, чем того требует этикет. В этой привычке скрываться, наверное, вся моя суть. Или моё проклятие.

В тот день я пила кофе. Обычный напиток с молоком, налитый в мою любимую кружку — чуть треснувшую с краю, но оттого не ставшую менее дорогой. Варин подарок на день матери. Варе четыре, и она искренне считает, что кружка с единорогом — лучшее, что может случиться с человеком. Единорог — отличный союзник, когда имеешь дело с реальностью, где у каждого встречного есть не только биография, но и «интерфейс» из серых сущностей, вцепившихся в плечи.

Я смотрю на неё и думаю: она права. Четырёхлетние дети, ещё не научившиеся врать и забывать, ближе всех к истине. Они смотрят на мир и видят, как даже самый обыденный предмет обретает душу, стоит лишь в него достаточно сильно поверить. А потом мы вырастаем — и перестаём это замечать.

— Мама, смотри, — говорит Варя, протягивая пластилиновый комок.

— Это зайчик. Он устал.

— Почему он устал?

— Потому что он много бегал, — она смотрит на меня серьёзно, наклонив голову набок. — Он просто хотел найти свой дом.

Я беру зайчика — тёплого от её ладоней, податливого, и правда уставшего на вид.

— Пусть отдохнёт, — говорю я. — У нас есть место.

Варя кивает, возвращаясь к своему пластилиновому творчеству. А я смотрю на неё: на волнистые, светлые с русыми прядями волосы, ниспадающие на плечи; на ясные голубые глаза, смотрящие на мир с такой серьёзностью, будто она уже знает нечто, скрытое от меня; на мягкую, трогательную в своей естественности улыбку. Бледная кожа с нежным румянцем — она у меня светлая, как фарфор. И я чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и тихое. Любовь, простая, без условий, без «если». Такая, какой она бывает, пока мы не научились её усложнять.

За окном — летнее марево. Жара, от которой даже воробьи попрятались в кустах, притихнув до лучших времён. Хочется арбуза — большого, холодного, чтобы есть его ложками, сидя на полу перед телевизором. Мечты у психологов, как видите, крайне скромные.

И тут — холод.

Представьте: на улице плюс тридцать, на мне лёгкое платье, Варя в одних трусах бегает по квартире — а у меня по позвоночнику пробегает ледяная струя. Будто кто-то, открыв дверь в морозильник, забыл её закрыть. Морозильник, находящийся в другом измерении.

Я ставлю кружку. Прислушиваюсь.

— Ну и кто там? — спрашиваю я у потолка.

Потолок, верный своей привычке, молчит. Но тяжесть, повисшая в воздухе, не уходит. У Вселенной есть пункт в расписании: «Доставить весть. Травматично, но эффективно». И мой номер, видимо, сегодня выпал в лото судьбы.

Я психолог. Ёшкин серафим, я должна верить в доказательную медицину, в когнитивно-поведенческую терапию и силу рационального мышления. Проблема в том, что я — проводник. Я вижу структуру реальности: смотрю на человека и понимаю, где у него «дырка» в энергетике, где стоит заплатка, а где сидит кто-то чужой, довольно жмурясь от моих попыток его заметить. Клиентов это лечит, мужа — бесило, но я привыкла. Я думала, это всё, что мне дано: чувствовать людей и иногда — чистить их поля.

Я помню себя в пять лет: я смотрела на прохожих и видела над ними свечение. Разное — у кого серое, у кого жёлтое, у кого чёрное, как смола. Я была уверена, что это видят все. В семь лет спросила у мамы, почему над дядей в автобусе такой грязный дым. Мама велела не выдумывать. Я замолчала и научилась не говорить, но видеть — не перестала.

Но то, что происходило по ночам последнее время, выходило за рамки привычного. Будто кто-то решил обновить мою внутреннюю систему, даже не потрудившись спросить согласия.

— Устала от тебя, — бормочу я, адресуя это пустоте. — Иди к другому, занимайся своими делами.

Но холод лишь наглее устраивается в углу, как незваный гость, решивший требовать чаю до самого рассвета. Я наливаю ещё кофе, пытаясь отогнать дурные мысли, но за спиной, между лопатками, что-то настойчиво вибрирует. Это не нервы. И точно не профессиональная деформация. Крылья? Нелепость какая-то. Но, судя по тому, как дрожит воздух вокруг, — очень даже настоящая нелепость, отчаянно просящаяся наружу.

Пока — лето, жара, единорог на кружке, зелёный зайчик, покоящийся на ладони дочери. И я, всё ещё наивно думающая, что жизнь продолжит течь «как всегда».

Дорогой читатель, поверь, всё будет хорошо. В конце. А между началом и финалом нас ждет тот ещё аттракцион. Я психолог-проводник, в конце концов. Если я не справлюсь, тогда вообще непонятно, у кого из нас есть хоть какой-то шанс.

Я заболела.

Температура, подскочившая с такой пугающей внезапностью, будто кто-то грубо щелкнул невидимым тумблером, накрыла меня вечером того же дня. Горло распухло, превратившись в пылающий грецкий орех, ухо стреляло, заставляя видеть перед глазами разноцветные искры, а голос пропал — безвозвратно. Я открывала рот, пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но из горла вырывалось лишь сиплое, надрывное шипение, напоминающее свист проколотого воздушного шарика.

Я лежала в кровати, бессмысленно уставившись в люстру: три плафона, один из которых неприятно пожелтел от времени. «Надо бы помыть», — промелькнула мысль, сработавшая как защитный механизм. Психологи называют это смещением: когда внутри всё рушится, мозг судорожно цепляется за пыль, за неглаженные рубашки, за капающий кран. Я называю это «давайте не будем о главном». А главное — ледяная пустота в груди. Я пила чай, но он казался лишь обжигающим кипятком, не способным согреть даже воздух вокруг меня. Казалось, где-то в моих легких поселилась зима, распространяющаяся по квартире с каждой моей попыткой вздохнуть.

Перед тем как уложить Варю, я с трудом, дрожащими пальцами, набрала мужу сообщение. Не имея возможности говорить, я надеялась хотя бы на то, что текст достучится до него быстрее, чем слова.

«Купи, пожалуйста, лекарство. Горло болит, температура высокая. Что угодно, лишь бы стало легче».

Прочитав, он промолчал.

Я ждала. Минуту, две, десять… «Может, он уже едет в аптеку? Может, застрял в пробке?» — я цеплялась за эти мысли, как утопающий за дырявый плот. Мы всегда склонны придумывать оправдания тем, кого любим, даже когда реальность кричит об обратном. Верить — легче, чем признать крах. Ведь без этой иллюзорной надежды жить становится невыносимо страшно.

Варю, едва держась на ногах, я всё же уложила. Тело, превратившееся в кусок раскалённого свинца, слушалось с трудом. Она обняла меня, прижавшись горячей щекой — маленькие дети всегда так делают, словно чувствуя, где болит — и прошептала:

— Мама, поправляйся. Я буду тихо лежать.

«Тихо лежать». Моя дочь, обычно не засыпающая без трёх сказок, длинных разговоров о жизни и бесконечных просьб попить воды, сказала «тихо лежать». Священный ритуал, нерушимый, как закон природы, — и она отменила его ради меня. Просто обняла, прижалась и уснула, совершив свой маленький, незаметный подвиг. Я смотрела на её длинные ресницы, на разомлевшее во сне лицо и думала: вот она, чистая любовь. Не требующая ничего взамен. Просто «я рядом».

Я поцеловала её в лоб, поправила одеяло, и тут — поворот ключа в замке. Артём пришёл.

Шаги, прошелестевшие по коридору, были тяжёлыми и уверенными. На кухне послышалось шуршание пакетов, звон посуды. Я почувствовала такое острое, почти физическое облегчение, что едва не расплакалась. Сейчас он зайдёт, принесёт лекарство, коснётся моей руки, скажет: «Ну что же ты, родная, сейчас всё исправим». Он ведь видел сообщение. Он знал, что мне плохо.

Я ждала пять минут. Десять. Полчаса. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был первый звоночек, прозвучавший с такой громкостью, что его можно было принять за пожарную сирену. Но я, находясь в бреду при температуре под сорок, работала в аварийном режиме, отчаянно отрицая очевидное.

Я встала. Ёшкин серафим, не спрашивайте как. В такие моменты понимаешь: человеческий организм — крайне неэффективная конструкция, если у тебя внутри не хватает заряда батареи, чтобы заставить ноги идти, а волю — не сдохнуть на пороге. Я поползла по коридору, опираясь на стены, хватаясь за косяки, отдыхая на полпути, потому что ноги отказывались держать. Если бы кто-то, спрятавшись за углом, снимал это на видео, я бы точно победила в номинации «Самое жалкое зрелище года».

Доползла до кухни.

Он сидел за столом, уткнувшись в телефон. На экране кто-то смешно падал в бассейн — я слышала звук, похожий на нелепый хлопок.

Я вгляделась в него, надеясь найти хоть след сочувствия, хоть искру тепла, которая всегда пульсирует в поле живого человека. Но над его головой не колыхалось ни единого энергетического лепестка. Пустота. Идеально чистая, стеклянная пустота — самый страшный тип людей. Те, у кого внутри нет даже эха, чтобы откликнуться на чужую боль. Он был абсолютно, пугающе герметичен.

— Ты… купил… лекарства? — прохрипела я, едва шевеля губами.

Он поднял глаза. Спокойно, безразлично. Так смотрят на назойливую муху, мешающую смотреть смешные видео.

— Нет. Не купил.

Отвернулся. И засмеялся.

Я стояла в дверях кухни, в потрёпанной ночной рубашке, горящая, как свеча, и смотрела на человека, смеющегося над роликом, пока его жена едва дышит в двух метрах от него. Пакеты, принесённые им, оказались набиты едой. Для себя. Не для меня.

Я не заплакала. Наверное, потому что внутри стало так больно, что слёзы, не находя места, просто не помещались. Как в комнате, до отказа заставленной мебелью — уже не впихнуть ни стула.

Я развернулась и поползла обратно. В кровать к тишине, наступившей в доме.

Первый урок, преподанный мне жизнью, был усвоен. Это было больно, унизительно и совершенно не похоже на то, о чём писали в книгах по психологии. Но впереди, как я теперь понимала, меня ждала полная программа курса молодого бойца. И, кажется, у меня не было выбора, кроме как стать лучшей ученицей.

Артём существовал рядом, подобно пришельцу с другой планеты, случайно занесённому в нашу орбиту. Он не был злым — он был тотально, пугающе занят собой. Когда я просила о помощи, он лишь рассеянно кивал, не отрываясь от экрана телефона, и забывал о сказанном спустя минуту. Его равнодушие было не осознанной жестокостью, а ледяной стеной: он попросту не допускал мысли, что мои проблемы могут требовать частицы его времени. «Потом, — бросал он, даже не поднимая глаз. — Я занят проектом». В его мире существовали лишь графики и цифры, а я со своей лихорадкой в них совершенно не вписывалась.