Читать онлайн Александр Ладогин - Если я не вернусь

I

Санкт-Петербург, Петроградская сторона. 8 июня 2014 года, воскресенье.

В семье Соколовых Троицу узнавали по запаху.

Мама приносила берёзовые ветки ещё накануне, ставила их в трёхлитровую банку из-под огурцов, и к утру вся квартира на Большой Пушкарской пахла не двором-колодцем с мусорными баками и чужим «Солярисом», а дачей под Лугой. Ветки дожидались на кухонном подоконнике, листья у них были мелкие, клейкие, совсем новые, и Дарья, проходя мимо с кружкой, машинально тронула один пальцем. Палец прилип.

— Не трогай, – бросила мама, не оборачиваясь. – Это в собор.

Мама хлопотала у плиты в нарядной блузке и в фартуке поверх неё, и в этом была вся мама: собираться на праздничную службу и одновременно жарить сырники на всю семью.

— Ты точно не пойдёшь? – спросила она.

— Мам. Я в четверг диплом защитила. Мне можно один день прожить без людей?

— Там никто никому не мешает.

— В соборе люди стоят очень близко.

Мама вздохнула так, как вздыхают учительницы музыки, когда ученик в третий раз спотыкается на одном такте: без упрёка, но с глубоким знанием человеческой природы. Сырник на сковороде перевернулся сам, от одного этого вздоха.

Дарья села у окна, подальше от веток, и поставила кружку на клеёнку. Двор внизу был ещё серый: солнце добиралось до дна колодца только к одиннадцати. Из соседней парадной вышла женщина с таксой, такса оценила небо и решила, что гулять не будет. Женщина с ней спорила.

На столе лежал телефон. Дарья открыла заметки и ещё раз перечитала свой план, написанный в пятницу ночью, когда после выпускного у неё гудела голова и хотелось чего-то правильного: «Воскресенье. Орешек. Одна. Без наушников хотя бы час. Не проверять почту бюро». Последний пункт был зачёркнут и написан снова.

Переводческое бюро на Васильевском ждало её с первого августа. Это было хорошее бюро, с окнами на Средний проспект, с кофемашиной, которой там гордились больше, чем клиентами, и с начальницей, которая на собеседовании сказала: «У вас немецкий слишком живой для договоров, но мы это вылечим». Дарья тогда засмеялась, а потом весь вечер думала, комплимент это или диагноз.

— Даш, а ты одна поедешь? – спросила мама.

— Ленка не может.

— Почему?

— У Ленки любовь. Со вчерашнего вечера.

Мама выключила газ и обернулась.

— Это надолго?

— До вторника точно.

— Ну хоть так. – Мама поставила перед ней тарелку и села напротив, хотя ей уже пора было выходить. – Как ты поедешь?

— На метро до «Дыбенко», оттуда автобус. Там час. Потом катер на остров.

Мама ничего не ответила. По её лицу было ясно: дочь собралась на остров вплавь, с ножом в зубах. У мамы с водой были свои отношения. В детстве она тонула в Вуоксе, её вытащил дед за волосы, и с тех пор вода для неё делилась на две категории: в ванной и опасная.

— Мам, там туристы. Пенсионеры с внуками ездят. Это музей.

— Сфотографируй мне что-нибудь интересное, – попросила мама. – Не стены. Стены я в интернете видела. Что-нибудь такое, чего там нет.

— Это как?

— Ты умная, придумаешь. – Мама встала, сняла фартук, взяла из банки три ветки и встряхнула их над раковиной. – И не лезь к воде.

Она сказала это легко, в дверях, уже думая о другом: о том, успеет ли к началу, о том, что у неё в сумке нет платка. Дарья кивнула в спину и даже не подняла головы от тарелки.

Через минуту хлопнула дверь, и в квартире стало тихо той особой воскресной тишиной, в которой слышно, как в маленькой комнате спит папа.

Папа спал после ночной смены. Он работал в Мостотресте, и с апреля по ноябрь его жизнь шла задом наперёд: город ложился, а папа ехал на Троицкий мост, чтобы в половине второго ночи развести его перед баржами, а потом в пять утра свести обратно. На вопросы знакомых, кем он работает, папа отвечал: «Я закрываю город на ночь». Звучало загадочно, и папа это знал.

«На Троицу папа спит после Троицкого». Это надо было записать. Заметок про папу у неё в телефоне набралось уже штук сто.

В коридоре зашлёпали босые ноги.

Мишка вошёл на кухню в футболке сборной, которую ему купили на вырост ещё в мае, и она висела на нём до колен, как ночная рубашка. Мишке было двенадцать, и до чемпионата мира оставалось четыре дня. Последние две недели он жил только этим: клеил наклейки в альбом, менялся дублями во дворе с таким лицом, будто торгует акциями, и знал состав сборной Бельгии лучше, чем таблицу умножения.

— Ты уезжаешь, – объявил он вместо «доброе утро».

— Через полчаса.

— А телефон?

— А что с ним?

— Ты его берёшь?

— Миш. Я еду в другой город. Как я поеду без телефона?

Мишка сел на мамин стул, подтянул к себе тарелку с сырниками и одарил сестру тем взглядом, которым двенадцатилетние смотрят на взрослых, когда взрослые не понимают элементарных вещей.

— Шлиссельбург – это область, – рассудил он. – Туда автобус ходит.

— Логично. Значит, за кольцевой связь не нужна.

— Тебе там будет некогда. А у меня в «Сабвее» уровень не пройден.

Она убрала телефон в сумку. Мишка проводил его глазами, как провожают уходящий поезд.

Сумка у неё была холщовая, через плечо, с вышитой лисой; лису подарила Ленка на двадцатилетие. В сумке лежало всё, что она брала с собой на целый день: паспорт, карта, немного наличных, ключи с брелоком-совой, наушники, помада, солнечные очки, пачка салфеток. Подумав, Дарья сунула туда же булку, оставшуюся со вчерашнего дня. На острове, она помнила, кафе не было.

Она уже завязывала в прихожей кеды, в джинсовой куртке поверх лёгкого платья, когда Мишка выглянул из кухни с сырником в руке.

— Ты когда домой?

— К вечеру.

— А если там останешься?

Он спросил это без всякой задней мысли: так дети спрашивают, что будет, если кошка съест цветок. Дарья выпрямилась, закинула сумку на плечо и сделала серьёзное лицо.

— Если я не вернусь, телефон твой, – сказала она. – Завещаю.

Мишка подумал.

— А зарядку?

— Забирай с полки. Только папу не буди.

Она закрыла за собой дверь, и последнее, что слышала в квартире, было шлёпанье Мишкиных пяток обратно на кухню, к сырникам. На лестнице пахло кошками и чьими-то пирогами. Она сбежала вниз через ступеньку, толкнула тяжёлую дверь парадной и вышла во двор, где такса всё-таки согласилась гулять и теперь тянула хозяйку к мусорным бакам с таким видом, словно там её ждали.

II

Улица Дыбенко – Шлиссельбург. 8 июня 2014 года.

До «Петроградской» она дошла пешком, мимо булочной, где по воскресеньям продавали ватрушки размером с тарелку, мимо шавермы «У Ашота», у которой дежурил тот же человек, что и всегда, в любой сезон и в любой час, и курил, глядя в небо.

Июнь в Петербурге в тот год выдался холодный. По телевизору говорили про аномалию, но петербуржцы знали, что аномалией было бы как раз тепло. Дарья подняла воротник куртки и спустилась в метро.

В метро она любила читать людей. Привычка переводчика: сначала слышишь человека, потом его слова. В вагоне до «Сенной» напротив неё сидела пожилая пара с берёзовыми ветками, совсем как мамины, и муж держал ветки бережно, как букет на свадьбу внучки. Двое туристов из Мюнхена спорили, правильно ли они едут, и Дарья с полминуты боролась с собой, а потом наклонилась и сказала по-немецки, что им нужна следующая.

Туристы обрадовались ей, как местной святой. Один спросил, где она так выучила язык, что говорит почти без акцента. Дарья ответила, что у неё бабушка из Баварии, и это была неправда. Бабушка у неё была из Тихвина. Но про Тихвин пришлось бы объяснять, а про Баварию они всё поняли сами и были счастливы. «Вот и перевод: иногда это просто умение выбрать ответ, на котором человек успокоится».

На «Сенной» она перешла на «Спасскую», и дальше поезд долго шёл под Невой, и пошли станции правого берега, где перроны были просторнее, а люди проще. На «Улице Дыбенко» она поднялась наверх и сразу почувствовала ветер. Здесь он был другой: не каменный, как в центре, а с пустырей и с реки, широкий.

Автобус пятьсот семьдесят пятого маршрута ждал у остановки, уже почти полный. Дарья втиснулась в середину, нашла место у окна над колесом, где ноги приходилось держать как в позе лотоса, и включила музыку. План «без наушников хотя бы час» начинался, по её расчётам, с острова.

За окном город заканчивался: высотки, гипермаркеты, склады, сосны, коттеджи за профнастилом, и вдруг блеснула Нева, не городская, в граните, а настоящая, с низкими берегами и ивами, с ржавой баржей, на которой сушилось бельё. Дарья выключила музыку.

В Шлиссельбурге автобус остановился на маленькой площади, которую здесь называли Красной, и половина пассажиров вышла вместе с ней. Площадь была чистенькая, провинциальная: собор с колокольней, весь бело-жёлтый, умытый; бронзовый Пётр на постаменте, указывающий рукой куда-то за реку; ларёк с мороженым, скамейки, голуби. Пётр, по всему было видно, только что дал указание и теперь ждал, когда его выполнят. Знакомое выражение: точно так будущая начальница ждала её ответа на собеседовании.

За площадью тянулся канал, узкий, прямой, с каменными стенками, с мостиком, с лодками у берега. Пахло водой и тиной. На доске у пристани висело расписание катеров на крепость, и у кассы уже выстроилась очередь: семья с мальчиком, у которого в руках был игрушечный меч; две женщины в одинаковых панамах; группа с экскурсоводом, молодым человеком в очках, державшим над головой сложенный зонтик как знамя.

— Орешек, – говорил экскурсовод своим, пока они ждали, – это, если хотите, самая упрямая крепость в России. Её брали, отдавали, снова брали. В войну, в сорок первом, немцы стояли вот здесь, в городе, где мы с вами стоим, в нескольких сотнях метров от неё, и пятьсот дней не могли её взять. Гарнизон держался. Там, в руинах собора, сейчас мемориал. Сами увидите.

Дарья купила билет на катер и отошла к краю причала. Вода в канале была тёмная, почти чёрная, и в ней отражались облака. Она вдруг вспомнила мамино «не лезь к воде» и усмехнулась. Мама и сюда, на причал, не подошла бы ближе двух метров.

Катер оказался маленьким, бело-синим, с открытой палубой и скамейками вдоль бортов. Он отвалил от причала, прошёл по каналу, вышел на простор, и Дарья ахнула про себя.

Впереди было озеро. Ладога лежала до самого горизонта, серая, в мелкой волне, и горизонт этот был не прямой линией, а дымкой, где вода незаметно становилась небом. Слева широко и сильно уходила Нева: здесь, у истока, она текла так быстро, что было видно, как струи завиваются у буёв. А посреди этого простора, на маленьком острове, прямо из воды поднимались стены. Не за берегом, не на холме: стены начинались там, где заканчивалась вода. Серые, тяжёлые, с круглыми башнями.

— Как будто её поставили на воду, – сказала одна из женщин в панаме.

— Почти так и есть, – отозвался экскурсовод. – Остров маленький, стены идут по самому краю.

Катер шёл к острову против ветра, и брызги долетали до палубы. Дарья достала телефон и сфотографировала крепость с воды. Получилось как в интернете. Мама была бы недовольна.

III

Крепость Орешек. 8 июня 2014 года, около трёх часов дня.

На остров входили через Государеву башню. Ворота у неё были не прямые: вошёл, а там крутой поворот, и снова проход. Экскурсовод объяснял, что так строили нарочно, чтобы враг не мог разогнаться тараном. У петербургских дворов, решила Дарья, тот же принцип: войдёшь в арку, а там ещё арка, а там третий двор, и вот ты уже стоишь у мусорных баков и не помнишь, зачем пришёл.