Читать онлайн Марк Сказецкий - Эверия. Книга 1

Если вы когда-нибудь проводили сентябрьский день взаперти в большом старом доме, пока за окнами льёт дождь, то вы уже знаете почти всё, что нужно знать о том, с чего начинается наша история. Остальное я расскажу вам сам.

Но сперва о доме. Без дома мы никуда не двинемся, потому что в этой истории дом значит не меньше, чем люди.

Он стоял на вершине холма, и от самого подножия к нему вела длинная извилистая дорога, обсаженная старыми липами. Деревья эти были высажены ещё при прадедушке нынешнего хозяина и с годами выросли такими огромными, что летом их кроны смыкались над дорогой, образуя зелёный тоннель, по которому приятно было идти в жару. Осенью же они сыпали на дорогу золотые листья, и колёса экипажей, а потом и автомобилей, шуршали по ним так тихо и мягко, что гости, подъезжая к дому, всегда понижали голос, сами не зная почему.

Сам дом был построен из серого камня, потемневшего от дождей и покрытого плющом, который лез по стенам вверх, цепляясь за каждый выступ, и добирался почти до самой крыши. Окон в нём было так много, что дети в детстве пытались их сосчитать и каждый раз сбивались на втором этаже. Над крышей торчали высокие кирпичные трубы, а на самой вершине, под флюгером в виде маленького золотого петуха, прятался чердак, куда не заходил никто, кроме мышей, пауков и самого времени.

Внутри дом был ещё лучше.

Первое, что видел всякий, кто входил в парадную дверь, это огромная прихожая с каменным полом, чёрно-белым, как шахматная доска, и широкой лестницей, которая поднималась на второй этаж, раздваиваясь посередине, будто руки, раскрытые для объятия. Над лестницей висела люстра с сотней хрустальных подвесок, звеневших от малейшего сквозняка, а под люстрой стояло зеркало в тяжёлой раме, перед которым посетители всегда непроизвольно поправляли воротнички и причёски.

Направо от прихожей находилась большая гостиная с камином, в котором можно было бы зажарить небольшого быка, с жёсткими бархатными диванами и с портретом прабабушки над каминной полкой. Налево тянулся длинный коридор, ведущий в столовую, библиотеку и ещё в целую вереницу комнат, назначение которых знал, кажется, один только дом. За кухней, в глубине первого этажа, скрывалась кладовая, пахнущая яблоками, мукой и свечным воском. Ещё дальше, в восточном крыле, располагалась особая часть дома, которую в семье называли просто «отцовским крылом» и в которую детям заходить не разрешалось.

На втором этаже находились спальни, детская, длинная галерея с портретами и та самая гостиная, в которой нам предстоит провести первые минуты нашей истории.

А ещё в этом доме было очень много часов.

Их было, наверное, штук двадцать или тридцать, и никто в точности не знал сколько. В каждой комнате, в каждом коридоре висели, стояли или тикали какие-нибудь часы: высокие напольные, строгие настенные, маленькие каминные, со смешными кукушками, с резными стрелками, с фарфоровыми розами на циферблатах. Говорили, будто прадедушка, построивший дом, питал к часам какую-то необъяснимую слабость и собирал их всю жизнь. А прабабушка, как водится, терпеть этого не могла и жаловалась, что от тиканья у неё болит голова. Так они и прожили много лет: он покупал новые, а она потихоньку вздыхала.

Но довольно о стенах и стрелках. Давайте поговорим о людях.

В этот сентябрьский день в доме было шумно.

Дождь шёл с самого утра. Не ливень, который хотя бы честно гремит и пугает, а тот особенный английский дождь, который просто идёт и идёт, будто ему некуда спешить и незачем останавливаться. Он стекал по стёклам тонкими дорожками, наполнял водосточные трубы тихим журчанием и делал сад за окнами серым и мягким, как старый плед.

А в большой гостиной на первом этаже, вопреки всякой погоде, было светло, тепло и многолюдно.

Миссис Эшборн принимала гостей.

Это была красивая высокая женщина в тёмно-синем платье, с аккуратно уложенными волосами и улыбкой, которую она, по-видимому, носила как украшение: всегда одну и ту же, всегда безупречную, всегда чуть-чуть слишком широкую. Она порхала от одной группы гостей к другой, сыпала любезностями, подливала чай, поправляла салфетки и смеялась тем особенным звонким смехом, который хорош на светских приёмах и совсем не годится для дома.

Гостей в этот день было человек двадцать: дамы в шляпках, джентльмены в тёмных пиджаках, какая-то престарелая тётушка с лорнетом и два молодых человека, которые держали в руках чашки, но, кажется, совершенно не знали, что с ними делать. Все разговаривали разом, и никто никого не слушал.

— Какая очаровательная погода! — восклицала одна дама.

— Ужасная, — вздыхал её собеседник.

— Да-да, я и говорю, очаровательная.

Такие разговоры идут во всех гостиных мира, и, мне кажется, никому до сих пор не удалось выяснить, как они вообще возможны.

В углу, у самого окна, стоял мистер Тремейн, давний знакомый семьи, и рассказывал кому-то про акции. Рядом с ним миссис Фэрчайлд, жена местного судьи, делилась с соседкой рецептом какого-то бесконечного пирога, а ещё дальше две сестры-близняшки спорили, кто из них первой заметила, что у миссис Эшборн новые шторы.

— Дорогая, — сказал кто-то, — а где же ваши дети? Мы так давно их не видели!

— О, они наверху, — ответила миссис Эшборн, не переставая улыбаться и не глядя в ту сторону, откуда прозвучал вопрос. — Играют. Они такие самостоятельные.

И она тут же отвернулась к другому гостю, потому что ей предстояло сказать ему что-то очень любезное, а дети ведь, в конце концов, никуда не денутся.

Тем временем в восточном крыле, в просторной комнате с высокими окнами, обитой тёмным деревом, заседал мистер Эшборн.

То, что в семье называли «отцовским крылом», было на самом деле конторой. Мистер Эшборн занимался делами, о которых дети имели очень смутное представление: что-то про корабли, склады, бумаги и какие-то договоры. В его большой комнате стояли три стола, за которыми сидели трое клерков с жёсткими воротничками, а в углу, за ширмой, гудел телефон, и каждые пять минут кто-то из клерков вскакивал и бежал к нему с видом человека, спасающего мир.

Сам мистер Эшборн сидел во главе длинного стола, покрытого зелёным сукном, и слушал, как двое его деловых партнёров спорят о каком-то грузе. Это был высокий, сухощавый человек с острыми чертами лица и привычкой постукивать пальцами по столу, когда ему что-нибудь не нравилось. Сейчас ему не нравилось почти всё.

— Мистер Эшборн, — осторожно сказал один из клерков, — вас спрашивает...

— Не сейчас, — ответил мистер Эшборн.

— Но, сэр, это ваша...

— Не сейчас, Хиггинс.

Хиггинс исчез. Он знал: когда хозяин говорит «не сейчас», это значит «не сегодня», а часто и «не на этой неделе». Хиггинс работал здесь давно и умел расшифровывать подобные фразы.

На столе мистера Эшборна лежала чья-то записка, и в ней, если бы он потрудился её прочесть, говорилось: «Майло и Элси просят вас зайти в детскую, они хотят вам что-то показать». Но записку Хиггинс положил под стопку бумаг, потому что решил, что у хозяина есть дела поважнее.

Так оно и было. Ну, по крайней мере, так всегда казалось самому мистеру Эшборну.

А дети сидели наверху, в длинной гостиной второго этажа, и им было скучно.

Старшего звали Майло. Ему было, пожалуй, чуть больше, чем нужно, чтобы считать себя взрослым, и чуть меньше, чем нужно, чтобы взрослые считали так же. Он сидел в глубоком кресле с книгой на коленях и делал вид, что читает, хотя за последние двадцать минут ни разу не перевернул страницу. Майло был из тех мальчиков, которые смотрят на вещи так внимательно, что вещи иногда начинают смущаться.

Младшую звали Элси. Она лежала на ковре животом вниз и разглядывала узор на нём с таким видом, будто в нём была спрятана карта сокровищ, а ей оставалось только догадаться, где именно. Элси вообще верила, что у всего на свете есть вторая сторона, просто не все дают себе труд её найти.

— Скучно, — сказала Элси в ковёр.

— Знаю, — сказал Майло, не отрываясь от страницы, которую не читал.

— Нет, ты не понял. Мне скучно по-настоящему. Так скучно, что я готова начать считать полоски на обоях.

— Их сто сорок восемь, — сказал Майло. — Я считал вчера.

Элси перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Снизу доносился смех гостей, далёкий и неразборчивый, как шум моря за стеной. Из восточного крыла слышался редкий стук пишущей машинки. Оба звука были такими привычными, что дети давно перестали их замечать. Мама была там, где смех. Папа был там, где машинка. А они были здесь, наверху, где не было никого.

Это был не самый грустный день в их жизни, ничего подобного. Просто обычный день, один из многих. Утром их накормила миссис Брэмбл, потом они попытались поговорить с мамой, но она поцеловала обоих в макушку и сказала «потом, милые, потом», и убежала встречать гостей. Потом они дошли до отцовского крыла и постояли под дверью, послушали, как за ней голоса спорят о грузах, и ушли, потому что у них не хватило смелости постучать.

«Потом». Так говорили в этом доме. «Потом, милые». «Не сейчас». «Поговорим позже». Дети давно привыкли и не обижались. Просто научились не ждать.

И вот тогда Майло поднял глаза и посмотрел на часы.

Часы стояли у стены напротив: высокие, тёмные, с медным маятником и тяжёлым циферблатом, на котором римские цифры чуть-чуть выцвели от времени. Они стояли там всегда, сколько Майло себя помнил, и тикали так привычно, что их давно никто не слышал. Как не слышишь собственное дыхание. Как не замечаешь, что ты дышишь.

Но сейчас Майло их услышал.

Тик. Тик. Тик.

Ему вдруг показалось, что тикают они как-то иначе, чем вчера. Чуть осторожнее. Чуть тише, будто прислушивались к чему-то сами.

— Элси, — сказал он. — Сколько на твоих?

Элси подняла запястье, на котором носила маленькие часики с потёртым ремешком (подарок, которым она гордилась больше, чем всеми остальными вещами вместе взятыми).

— Без десяти четыре.

Майло посмотрел на большие часы. Стрелки показывали без пяти четыре.

— Они спешат, — сказал он.

— Или мои отстают, — отозвалась Элси.

Они переглянулись. Это был один из тех взглядов, которыми обмениваются люди, когда оба вдруг почувствовали, что день, начавшийся так скучно, собирается стать не таким уж скучным.

— Пойдём посмотрим, — сказала Элси и поднялась с ковра так резко, что узор, который она только что изучала, остался в одиночестве, обиженный и нераскрытый.

— На что посмотрим?

— На другие часы. Если большие спешат, значит, остальные должны знать, какое сейчас время на самом деле.

Это было довольно толковое рассуждение для человека, который десять минут назад лежал на полу и считал полоски на обоях. Майло отложил книгу, которую так и не читал, и они отправились обходить дом.

На лестничной площадке висели часы в деревянном футляре с маленькой кукушкой. Они показывали десять минут пятого.

В длинной галерее, под строгими взглядами портретов, стояли часы с бронзовой фигуркой охотника. Они показывали без четверти четыре.

В библиотеке, на каминной полке между двумя фарфоровыми собаками, тикали часы в виде маленького храма. Те показывали три часа двадцать минут, и это было так нелепо, что Элси даже фыркнула.

В главной прихожей, над зеркалом, висели круглые, строгие часы с чёрными стрелками. Они показывали половину пятого, и это уже было совсем нехорошо, потому что на улице за дверью было всё то же серое, одинаковое, бесконечное «около четырёх», в котором дождь ничуть не изменился.