Читать онлайн Лара Вейн - Фортуна царевны Софьи

Царевна Софья Алексеевна была.

Она родилась в 1657 году, шестой из шестнадцати детей царя Алексея Михайловича. Она знала польский и латынь, читала по-гречески, писала стихи и, по словам современников, была умнее всех своих братьев. Семь лет, с 1682 по 1689 год, она правила Русским государством как регентша при двух малолетних царях — своих братьях Иване и Петре. При ней был заключён Вечный мир с Польшей и Нерчинский договор с Китаем.

В 1689 году её отстранил семнадцатилетний Пётр. Её заключили в Новодевичий монастырь. После стрелецкого розыска 1698 года её постригли в монахини под именем Сусанны. Она умерла в 1704 году, сорока шести лет, и лежит в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря в Москве.

В Петропавловском соборе, где с 1715 года погребают русских государей и их семьи, её нет.

Через пятьдесят восемь лет после её смерти на русский престол взошла немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, не имевшая на него никаких прав. Её назвали Екатериной Второй и Великой, и так называют до сих пор.

Всё остальное в этой книге придумано: кошки, разговоры, подьячий Сытин, Институт практик управления и все его слушатели, механик Литейного моста и его Кнопка.

Коты не переворачивают государств. Это делают люди, и они делают это сами.

А кошка может только прийти ночью к тому, кто уже всё решил, и сказать, что он не один.

Автор благодарит читателя, который дочитает до последней строки. Там одно слово, и его ждут триста шестьдесят пять лет.

Меня нашли.

Это первое, что я о себе знаю, и это единственное, что про меня правда. Всё остальное я сделала сама, а это со мной сделали.

Лето 1664 года, Москва, кремлёвский сад под Теремным дворцом. Мне было недель пять. Я не помню матери и не помню, как оказалась под кустом смородины у поленницы, и я давно перестала об этом думать. Я помню только, что было горячо, пахло крапивой и нагретым деревом, и что я умирала.

Умирать в пять недель легко. Это не больно. Ты просто перестаёшь хотеть открыть глаза, и мир становится ровным и тёплым, и всё.

И в эту ровность пришёл голос.

— Ой.

Это было первое человеческое слово, которое я услышала в жизни. Не «кошка», не «пошла», не «тише». Просто «ой».

Потом меня подняли.

Руки были маленькие и неумелые, и она взяла меня неправильно — под живот, свесив мне голову вниз, — и я бы завопила, если бы было чем. Но она тут же поняла, что держит неправильно, и переложила, и прижала к себе, и я оказалась у неё на груди, под подбородком, в тёмном душном углу между её рукой и шеей.

Там было слышно её сердце.

Я его слышала потом сорок лет и помню до сих пор, и если меня спросить, что такое Софья Алексеевна, я скажу: это сердце под подбородком в кремлёвском саду в июле.

* * *

Ей было семь лет.

Она была шестым ребёнком у отца и четвёртой дочерью, и это значит, что она была никто. Царевен в Московском государстве не выдавали замуж: за своих нельзя, потому что нет равных по рождению, за иноземцев нельзя, потому что вера. Царевну рожали, кормили, учили грамоте, одевали в парчу и запирали в тереме, и она жила там до смерти, и после смерти её поминали.

Таких, как она, в тереме было шесть.

Её сёстры — Евдокия, Марфа, Екатерина, Мария, Феодосия. Я их всех знала. Они были не глупые, это неправда, что они были глупые, — просто с ними никогда никто не говорил так, чтобы им было зачем отвечать.

А с Софьей говорили.

У неё был учитель. Симеон, старец из Полоцка, поэт и монах, выписанный к старшему царевичу Алексею. Царевича он учил по обязанности, а к Софье, которая села в углу слушать, он стал приходить сам. Она выучила польский за два года. Латынь за три. Она читала ему вслух и спорила с ним, и он однажды сказал при других, что из этой девицы вышел бы ум государственный, и за это ему попало.

Вот что я должна сказать сразу, чтобы потом не возвращаться.

Её не обижали. Её не морили, не били, не держали в чулане. У неё была своя светлица с печью, изукрашенной зелёными изразцами, были белые чулки и башмачки из турецкого бархата, были серебряные ложки, нянька, карлица для забавы и свой маленький огород, в котором она сажала бобы.

Ей просто сказали: тебе — ничего.

Не злобно. Не в наказание. Так же, как говорят, что зимой холодно. Тебе, Софья, ничего не будет: ни мужа, ни детей, ни земли, ни дела. Ты будешь шить, молиться и ходить на похороны. Это не твоя беда, это порядок.

И она в семь лет уже знала, что это порядок.

Поэтому, когда она подняла меня из-под смородины и прижала к себе, она не сказала «какая миленькая». Она сказала другое.

Она сказала:

— Ты моя. Больше ничья.

* * *

Имя она придумала через месяц.

Сначала меня звали никак. Нянька Марья говорила «кошка», девки говорили «подь сюда», а Софья звала меня свистом — она умела свистеть, ей было нельзя, и она от этого свистела охотнее.

А в августе Симеон принёс ей книгу с картинками.

Это была книга эмблем, латинская, с гравюрами. На каждой странице картинка и подпись, и надо было догадаться, что картинка значит. Софья их разбирала с ним вслух, и я лежала на столе между ними, потому что на столе было тепло от свечи.

И на одной странице была женщина с повязкой на глазах, стоящая на шаре.

Под ней — колесо, и на колесе четыре человека: один поднимается, один наверху, один падает, один лежит раздавленный внизу.

Софья водила по гравюре пальцем и читала по-латыни, медленно, как читают первый год.

Потом подняла голову и спросила:

— Отче, а почему у неё глаза завязаны?

И Симеон сказал — я помню его голос, он был сиплый и добрый:

— Потому, царевна, что она не смотрит, кого поднимает.

Софья посмотрела на гравюру ещё раз.

Потом на меня.

— Фортуна, — сказала она.

Нянька Марья за спиной охнула и сказала, что негоже кошку звать латинским бесовским словом, пусть будет Мурка. Софья на это даже не обернулась. Она положила руку мне на лоб — у неё была холодная ладонь, у неё всю жизнь были холодные руки, — и сказала мне, не няньке:

— Будешь Фортуна. Ты не будешь смотреть, кого поднимаешь. Ты будешь поднимать кого я скажу.

Мне было три месяца.

Я, разумеется, ничего не поняла.

Я поняла это через двадцать пять лет, в сентябре 1689 года, ночью, в Троице-Сергиевом монастыре, когда уже всё было кончено.

* * *

Дворня, конечно, звала меня Фортункой.

Истопники, девки, поварихи, караульные, конюхи — все. Фортунка, Фортунка, кыс-кыс. За триста шестьдесят пять лет меня звали Фортункой, думаю, тысяч сорок раз.

Я не прощала ни одного.

Это мелко, я знаю. Мур мне потом скажет, что это мелко, и будет прав, и мне всё равно.

Потому что Фортуна — это та, которая на шаре и с колесом. А Фортунка — это кошка под столом, которой кидают рыбью голову.

И вся моя жизнь, если её уложить в одно, — это триста шестьдесят пять лет разницы между этими двумя словами.

* * *

Теперь главное, и дальше я буду рассказывать уже по порядку.

Я слышу людей. Всех. Всегда.

Это не умение и не выбор. Я не могу это выключить, и я не выключала ни на минуту с июля 1664 года. Я слышу, что люди говорят, и слышу, когда они говорят неправду, и слышу, что они думают в ту секунду, когда решают, сказать или не сказать. Я прожила три с половиной века в комнатах, где решалось всё, и я слышала каждое слово.

А меня слышат не все.

Меня слышат только те, кто по-настоящему хочет власти.

Не те, у кого она есть. Не те, кто о ней говорит. Не честолюбцы, которые хотят чина, денег и чтобы перед ними вставали, — таких я тоже слышу, но они меня нет. Меня слышит только тот, у кого это сидит глубже, чем всё остальное: кто ночью не спит, потому что мог бы сам, и ему не дали.

Их за триста шестьдесят пять лет было, по моему счёту, двести семь.

Первая была Софья.

И я триста шестьдесят пять лет думала, что это свойство. Такое же, как мои глаза, которые светлые, или то, что я не мурлычу.

Я никогда не мурлыкала. Ни разу, ни одного раза, ни от тепла, ни от руки, ни в саду у смородины. Я не умею. У меня этого просто нет.

Про глаза и про мурлыканье я была права.

А про то, кто меня слышит, я ошибалась триста шестьдесят пять лет, и мне это объяснил кот, которого я ненавидела дольше, чем жили все, кого я знала.

Он объяснил мне это в подземном ходу под Гатчиной, в гроте, где слова возвращаются.

И я его ударила.

Но это будет на триста шестьдесят шестом году моей жизни, а сейчас июль 1664 года, кремлёвский сад, мне пять недель, и меня несут во дворец на руках, прижав к груди, и я слышу сердце.

Я слышу его до сих пор.

Мрр. Я стар.

Это, если угодно, первое, что я теперь про себя говорю, и говорю я это не для жалости. Мрр. Мне триста с лишним, и я не считаю точно, потому что в начале никто не считал, а потом стало незачем.

Я не стал слабее. Мрр. Я стал внимательнее.

В сентябре двадцать девятого года я ходил по мостам.

Не потому, что я их люблю. Мрр. Я их не люблю. Я помню город без мостов, когда через Неву ходили на лодках и зимой по льду, и когда первый наплавной мост на барках наводили каждое лето и разбирали каждую осень, и Пётр был этому рад, потому что считал, что горожанину полезно уметь ходить под парусом. Мрр. Горожанин так не считал.

Я ходил по мостам потому, что меня туда позвала кошка.

* * *

Её зовут Кнопка.

Мрр. Это неправда, её зовут не Кнопка. Кошку никогда не зовут так, как её зовут люди. У неё есть своё имя, и оно пахнет сырым железом и машинным маслом, и выговорить его человеческими буквами нельзя. Мрр. Но она разрешает звать её Кнопкой, потому что её так назвал Пал Егорыч, а Пал Егорыч тринадцать лет носит ей курицу.

Она живёт в машинном зале Литейного моста.

Мрр. Это надо объяснить, потому что люди, которые ходят по мосту, не знают, что у моста есть внутренность. Они думают, что мост — это дорога. А мост — это дом.

Внизу, под проезжей частью, в бетонной толще у разводного пролёта, есть залы. Высокие, гулкие, с железными лестницами. В них стоят машины: насосы, гидравлика, шкафы с приборами, и всё это шипит, щёлкает и тёпло гудит, и ночью, когда пролёт идёт вверх, весь дом содрогается и в нём звенят стёкла в светильниках.

Мрр. Кошке там хорошо. Тепло, тихо днём, крысы есть, люди приходят только ночью и всегда одни и те же.

Она родилась там. Там же родилась её мать, и её бабка, и так до тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, когда первая кошка этой линии пришла туда с Литейного проспекта и осталась.

Мрр. Я их всех помню. У них у всех одно и то же: белый живот, серая спина и привычка садиться ровно на решётку, из которой дует.

* * *

Кнопка позвала меня в ночь на двенадцатое сентября.

Кошки зовут не мяуканьем. Мрр. Мяуканье — это для людей, люди в кошачьем ничего не слышат, кроме мяуканья, и мы для них мяукаем, как для глухих машут руками. А между собой мы передаём иначе: через других кошек, по цепочке, от крыши к подворотне, и если в городе двести тысяч кошек, то слово идёт от Литейного до Коломны за одну ночь.

Мне передали так: «Муру. На Литейном. Кнопка. Приходи, тут вторая».

Мрр. Вот это слово — «вторая» — и подняло меня с места.

Потому что по-кошачьему «вторая» значит не «ещё одна кошка». Их в городе двести тысяч. Мрр. «Вторая» значит — ещё одна такая, как ты.

Таких, как я, за триста лет было две.

Я и Шельма.

Мрр. Про Шельму вы знаете. Моя дочь, рыжая, с белыми носочками, двести восемьдесят с лишним лет, живёт на крыше Зимнего, фыркает, и мы с ней помирились два года назад, и это стоило мне больше, чем вся моя предыдущая жизнь.