Читать онлайн Лара Вейн - Ключи Петра

В тот год весна пришла в Петербург не так, как приходит обычно, то есть не пришла вовсе, а свалилась на город сразу, целиком, будто кто-то наверху перепутал месяцы и открыл не ту дверь.

Было Вербное воскресенье, двадцать пятое апреля. Ещё утром по Неве, вздрагивая и поскрипывая, шёл ладожский лёд, тот самый, последний, грязно-белый, который каждую весну спускается из озера и которого петербуржцы ждут, как ждут уезжающего гостя: с облегчением и лёгкой тоской. Лёд шёл и днём. Шёл он и вечером, когда термометр на фасаде аптеки у Литейного моста показывал двадцать семь градусов тепла.

Двадцать семь градусов. В конце апреля. При ледоходе.

Город, однако, этого не заметил. Вернее, заметил, но не поверил. Все до единого приложения погоды, установленные в телефонах петербуржцев, сходились на одном: плюс одиннадцать, облачно, во второй половине дня небольшой дождь, ветер северо-западный, порывистый. Именно так город и оделся. Люди шли по Невскому в куртках и шарфах, обливались потом, расстёгивались, снова застёгивались и раз за разом с недоумением заглядывали в экран, где маленькое серое облачко обещало им прохладу. Одна дама на Аничковом мосту, совершенно красная, в пуховике, остановилась и громко сказала спутнице:

— Нет, ну это влажность. Пишут же: одиннадцать.

И спутница, тоже в пуховике, согласилась, что это влажность.

Мы позволим себе отметить уже сейчас, в самом начале этой правдивой истории, что в ту неделю жители Петербурга вообще доверяли своей коже, своим глазам и своему здравому смыслу значительно меньше, чем маленьким светящимся прямоугольникам в карманах. Но было бы несправедливо обвинять в этом одних петербуржцев. Так жил тогда весь мир.

Впрочем, был в тот день в Петербурге по меньшей мере один человек, который доверял своим глазам. Ей было шесть лет, её звали Ульяна, и в половине пятого пополудни она стояла на Литейном мосту, держась одной рукой за чугунные перила, а другой за бабушкин рукав.

Бабушка смотрела в телефон. Бабушка всегда смотрела в телефон. Она переписывалась с маминой сестрой, тётей Олей, которая жила в Сочи и присылала фотографии моря. Бабушка отвечала ей фотографиями Невы. Затем они и вышли на мост: чтобы сфотографировать ледоход и послать в Сочи.

Ульяна смотрела на лёд.

Лёд шёл сверху, из-за поворота, от Смольного. Сначала мелкий, крошевом, серыми кусками, похожими на разбитые тарелки. Потом пошли большие льдины. Белые, толстые, с рваными краями, с синими трещинами внутри. Они наползали одна на другую, толкались, разворачивались, тёрлись о гранит набережной с глухим скрежетом, от которого у Ульяны чесались зубы. Под мостом они ударялись о быки, и мост слегка вздрагивал. Ульяна чувствовала это ладонью на перилах. Ей нравилось.

А потом из-за поворота выплыла льдина, не похожая на другие.

Она была огромной. Больше всех. Ровной, как стол. Белой, как скатерть. И совершенно неподвижной. Другие льдины кружились, сталкивались, трещали, а эта плыла спокойно, прямо, будто по рельсам, и мелкий лёд расступался перед ней, как расступаются люди перед большим начальником.

На льдине стояли люди.

Четверо. Нет, трое и кот.

Посередине, опираясь на трость, стоял высокий человек в сером костюме и в серой шляпе. Ульяна видела его со спины, потом сбоку, когда льдина начала медленно разворачиваться. Он смотрел на город. Не так, как смотрят туристы, вертя головой. Он смотрел спокойно, внимательно, долго, как смотрит хозяин на дом, в котором давно не был.

Рядом с ним стоял рыжий. В чёрном спортивном костюме с белыми полосками. Он держал в руках чемодан. Обыкновенный, старый, коричневый, с ремнями. Рыжий зевал.

Чуть поодаль, у самого края льдины, сидела, свесив ноги к воде, девушка с очень белой кожей и очень рыжими волосами, в чём-то коротком и чёрном. Она болтала ногами над ледяной водой и, кажется, пела.

А на чемодане, который рыжий в конце концов поставил на лёд, сидел кот. Огромный. Чёрный. С усами, как у генерала. Кот держал в лапах бинокль и рассматривал в бинокль Литейный мост.

Ульяна дёрнула бабушку за рукав.

— Ба. Ба, смотри.

— Сейчас, Улечка, — сказала бабушка, не поднимая глаз. — Сейчас. Тёте Оле отвечу.

— Ба, там люди на льдине.

— Где люди? — Бабушка, всё ещё глядя в экран, протянула руку с телефоном к реке и сделала снимок, не глядя. — Вот. Ледоход. Красиво. Сейчас отправим.

— Ба, там кот с биноклем!

Бабушка наконец подняла глаза. Посмотрела на реку. Ульяна видела, как бабушкин взгляд скользнул по льдинам. По огромной белой льдине. По людям на ней. И проскочил мимо. Будто их там не было.

— Где кот? — сказала бабушка. — Улечка, не выдумывай. Лёд. Вот лёд. Видишь?

Ульяна посмотрела на бабушку, потом на льдину.

Кот опустил бинокль и посмотрел прямо на неё. Через всю реку. Глаза у кота были жёлтыми. Он приподнял лапу и помахал. Ульяне. Как машут знакомым.

Ульяна помахала в ответ.

Высокий человек в сером обернулся. Посмотрел на кота. Потом проследил за его взглядом и посмотрел на мост. На Ульяну. Лицо у него было странное. Ульяна потом, много лет спустя, пыталась описать это лицо и не могла. Один глаз у него был живой и тёмный, и в нём будто горела маленькая искра. А другой был пустой. Не слепой. Пустой. Как окно в доме, где никто не живёт.

Ульяна не испугалась. Шестилетние не пугаются того, что видят. Они пугаются того, что им рассказывают.

Человек в сером посмотрел на неё долго. Потом медленно приподнял шляпу. Слегка. Вежливо. Как приподнимают шляпу перед дамой.

Ульяна сделала книксен. Её научили в садике, на утреннике.

— Ты чего кланяешься? — спросила бабушка.

— Он мне шляпу снял.

— Кто?

— Дядя на льдине.

Бабушка вздохнула. Посмотрела на внучку с тем выражением, с каким взрослые смотрят на детей, которые опять что-то придумали. Потом посмотрела в телефон. На фотографию, которую сделала не глядя. Приблизила её пальцами.

На фотографии был ледоход. Нева. Льдины. Серые, белые, синие. Огромная ровная льдина посередине реки. Пустая.

— Видишь? — сказала бабушка. — Никого. Лёд. Пошли, Улечка, мама ждёт.

— Ба, но они же там!

— Ульяна. — Бабушка сказала это тем голосом, после которого спорить было нельзя. — Давай мы у телефона спросим. Хорошо? Он всё знает.

Она нажала кнопку и сказала в телефон, громко и отчётливо, как говорят глуховатым:

— «Оракул». Могут ли люди плавать на льдинах по Неве во время ледохода?

Телефон подумал секунду и ответил ровным, приятным женским голосом:

— Нахождение на льду во время ледохода смертельно опасно и запрещено правилами безопасности на водных объектах. Сообщений о людях на льдинах в акватории Невы на данный момент не поступало. Если вы видите человека на льдине, немедленно позвоните по номеру сто двенадцать. Могу я ещё чем-нибудь помочь?

— Вот, — сказала бабушка. — Не поступало. Пошли.

И потянула Ульяну за руку.

Ульяна шла по мосту, оглядываясь. Льдина проплывала под мостом. Ульяна перебежала на другую сторону, к другим перилам, вырвавшись из бабушкиной руки, и успела увидеть, как льдина выплывает из-под моста, белая, ровная, торжественная, и плывёт дальше, к Летнему саду, к Троицкому мосту, к Петропавловской крепости, к заливу.

Девушка с рыжими волосами на краю льдины подняла голову и помахала Ульяне. Кот помахал тоже. Рыжий в спортивном костюме сплюнул в воду. Высокий человек в сером не обернулся. Он смотрел вперёд. На золотой шпиль крепости. На ангела.

— Ульяна! — крикнула бабушка.

Ульяна побежала к ней.

Вечером, когда мама укладывала её спать, Ульяна рассказала ей про льдину, про кота с биноклем и про дядю, который снял шляпу. Мама слушала, улыбаясь, кивая, одним глазом в телефоне. Потом сказала: какая ты у меня фантазёрка. Давай нарисуешь завтра.

Ульяна нарисовала. Утром. Фломастерами. Синюю реку, белую льдину, на льдине трёх человечков и кота. Кот получился больше всех. Человечек в середине был в шляпе и с палкой. Один глаз у него Ульяна нарисовала чёрным фломастером, а другой оставила пустым. Просто кружок. Белый.

Мама сфотографировала рисунок и выложила в семейный чат. Тётя Оля из Сочи поставила сердечко. Бабушка написала: «Наша художница!» И смайлик.

Рисунок до сих пор висит на холодильнике. Ульяне теперь семь. Она никому больше не рассказывает про льдину. Ей всё равно не верят. Но иногда, когда по телевизору говорят что-нибудь, чего не может быть, она подходит к холодильнику и смотрит на кружок. Белый. Пустой.

И знает, что видела.

Но вернёмся к вечеру того воскресенья.

В половине седьмого вечера, в час небывалого, плотного, почти июльского заката, когда солнце висело над Петропавловской крепостью и золотой ангел на шпиле собора горел так, что больно было смотреть, на гранитной скамье у решётки Летнего сада, со стороны Невы, сидели двое.

Первый из них был Аркадий Борисович Стрижёв, человек пятидесяти двух лет, плотный, загорелый круглый год, коротко стриженный, в льняной рубашке, которую он, единственный, кажется, в городе, надел сегодня по погоде, а не по прогнозу. Объяснялось это просто: Аркадий Борисович весь день провёл в машине с кондиционером и на улицу вышел только что. Стрижёв владел медиахолдингом «Невский поток», двумя телеканалами, тремя радиостанциями, десятком интернет-изданий и, что было предметом его особенной гордости, голосовым помощником «Оракул», который по его распоряжению встроили во всё, что только можно: в приложения холдинга, в городские киоски, в навигаторы такси, в программу «Утро Петербурга» и даже, по договору с одной сетью поликлиник, в окошко записи к врачу.

Устроен «Оракул» был так же, как все подобные машины того времени: в его основе лежала чужая большая нейросеть, купленная по лицензии, сверху на неё натянули логотип в виде совы и голос актрисы, озвучивавшей когда-то мультфильмы. Отвечал «Оракул» на любой вопрос мгновенно, гладко, вежливо и с такой спокойной уверенностью, какой не бывает у живых людей, потому что живые люди хотя бы иногда сомневаются. Ошибался он при этом часто. Но об этом знали только те, кто проверял, а проверять к тому времени почти никто уже не привык.

Второй был Леонид Сорокин, двадцати семи лет, известный в сети как Лёня Сорока. Худой, вертлявый, с рыжеватой бородкой, в чёрной футболке с надписью «Я тут просто посмотреть», он вёл канал «Сорока на хвосте», на который было подписано триста двенадцать тысяч человек. Лёня делал всё: обзоры, розыгрыши, ночные прогулки по заброшкам, разговоры с интересными людьми. Сегодня как раз был разговор с интересным человеком. Перед скамейкой на маленьком штативе стоял телефон, в ухе у Лёни сидел крошечный наушник, в который бубнил чат, и шла прямая трансляция под названием «Стрижёв без купюр: зачем нам Бог, если есть нейросеть?».

Название придумал сам Лёня. Аркадий Борисович его одобрил.

— …то есть давайте честно, — говорил Стрижёв, развалясь на скамье и щурясь на воду. — Что такое религия, если убрать благовония и золото? Это первая в истории поисковая система. У человека были вопросы: почему гром, почему умер ребёнок, что будет после смерти, как жить. И кто-то давал ответы. Неважно, правильные или нет, важно, что давал. Люди шли в храм, как сейчас идут в поиск.

— Ну, допустим, — сказал Лёня, косясь в экран. — Чат спрашивает: а сейчас куда идут?

— Сейчас идут в «Оракул», — Стрижёв улыбнулся. — Я не рекламирую, это просто факт. Нам задают в день четыре миллиона вопросов. Ты знаешь, сколько из них про смысл жизни? Я смотрел статистику. Больше, чем про рецепты. Люди спрашивают у машины, бросать ли мужа, верить ли в Бога, простить ли мать. И получают ответ. Спокойный, взвешенный, без осуждения. Скажи мне, какой священник так может?