Читать онлайн Архивариус N - Голод пустоты

Внутри всегда тихо. Не такая тишина, когда все спят. А та, что наступает после крика, который так и не смог, не посмел вырваться наружу. Она густая, липкая, как деготь. Она заполняет меня изнутри, от макушки до самых пяток, вытесняя все остальное. Эта тишина – мой единственный дом, моя крепость. Я построил ее сам, по кирпичику, чтобы спрятаться. От них. От всего мира. И только иногда, когда приходит «Время», стены крепости дают трещину, и тишину на секунду прорывает. Ее сменяет Гул. Низкий, нарастающий, голодный гул, как от трансформаторной будки в час пик. Он вибрирует в костях, стучит в висках, требует выхода. И тогда я выхожу. Выхожу на Охоту.

Но этот Гул появился не сам по себе. Его посеяли. Вырастили. Вскормили болью и страхом. Он вырос из шрамов. Не тех, что на коже – белых зазубренных полосок на боку, на спине, на предплечье. Они уже давно поблекли, стали частью «пейзажа» моего тела. Нет. Он вырос из тех шрамов, что поглубже. Которые не видно. Которые, кажется, срослись с душой, а может, ее и вовсе заменили собой. Они ноют по ночам, скребутся изнутри, требуют, чтобы их накормили. Требуют расплаты. Самый первый, самый глубокий шрам – от них. От тех, кого я по ошибке, по глупости должен был называть мамой и папой.

Память – странная штука. Она выборочна. Я не помню, как делал первые шаги или как сказал первое слово. Наверное, этого и не было. Зато я помню запах. Он стал моим самым первым воспоминанием о мире. Неприятный, приторно-сладкий, отвратительный запах гари и химии. Дым от паленой пластмассы и травы, который курили они из самокруток и жестяных банок. Он был везде: въелся в обои, отслаивающиеся от стен влажными лохмотьями, в тряпки, сбившиеся в углу и называвшиеся одеялом, в мою единственную майку, в волосы, в кожу. Этот запах – это было первое, что я узнал. Второе – боль.

Они были не людьми, а двумя бледными, нервными силуэтами на фоне вечно грязного окна, заклеенного газетами. ОН – длинный, костлявый, с впалой грудью и торчащими ключицами. Лицо – маска из желтой кожи, обтянувшая череп, с вечно подрагивающей нижней губой и глазами, в которых плескалась то злоба, то пустота. ОНА – худая, как скелет, обтянутый полиэтиленом. Длинные черные волосы, слипшиеся и грязные, падали на лицо, но я все равно видел глаза. Впадины. Дыры. В них не было ничего живого: ни ласки, ни любви, ни даже простого интереса. Только туман, изредка сменяющийся раздражением или животным страхом.

Их день состоял из ритуалов. Приход, укол, курение, ссора, забытье. Я был помехой, фоном, вещью.

– Опять этот сопливый мешает, – сипел он, и голос его скрипел, как ржавая дверь в подвале. Он был всегда хриплым, прокуренным.

– Заткни его чем-нибудь, – бормотала она в ответ, даже не поворачивая головы. Ее пальцы, дрожащие и исцарапанные, возились со шприцем, тыкали иглой в вену на высохшей ноге, искали «проход».

Мне было три года. Может, четыре. Я не знал. Время текло иначе. Оно измерялось приступами их злости и редкими промежутками тишины. Я плакал. Не от обиды, нет. От голода, который скручивал живот в тугой узел. От холода, который заставлял меня съеживаться в комок на холодном линолеуме. Плач был моим единственным языком. Единственным способом сказать что-то миру. Я просил. А они слышали только назойливый, раздражающий шум.

Сильная, костлявая рука внезапно впивалась мне в загривок, швыряла на середину комнаты. Я видел его лицо крупно: расширенные зрачки, желтый налет на зубах, поры на коже.

– Заткнись, тварь! Нафига ты нам сдался? А? Нафига?! – его дыхание било в лицо волной перегара и чего-то химического.

И начиналось. Удар. По лицу. По уху. По голове. По спине. По всему, что попадалось под руку. Не один. Их было много. Они сливались в одну сплошную, жгучую волну, которая накатывала, смывая все мысли, все чувства, оставляя только животный, панический страх. Я не плакал. Я учился. Я пытался улечься поудобнее, подставить спину – она была крепче, спрятать лицо в колени, закрыть голову руками. Я уже тогда, в те годы, знал тактику. Знание это было вбито в меня болью.

– Ма-ам… – хриплый, сорванный звук вырывался из горла сам по себе.

– Иди к своей мамаше, урод, – он с силой швырял меня через всю комнату.

Я падал на пол, ударяясь головой о ножку стула, и скатывался к ее ногам. Она смотрела на меня сквозь дым самокрутки. Ее взгляд на секунду фокусировался, и в нем появлялось нечто похожее на мысль.

– И в кого ты такой уродился? – шептала она с искренним, пьяным недоумением. – Точно не в меня. И не в него. Отстань. Надоел.

Ее нога, легкая и костлявая, отпихивала меня под кровать, в мой угол. Темнота. Пыль. Клочья какого-то тряпья. Я забивался в самый дальний угол, подальше от света, и смотрел в щель между полом и краем простыни, свисавшей с продавленного матраса. Я видел их ноги. Слышал их хриплые голоса, смех, который был страшнее крика, потом ссору, звон разбитой бутылки. Мне под кроватью было спокойно. Тут меня не доставали. Тут была моя нора. Мое царство. Там пахло мной – страхом и одиночеством. И это был мой запах.

Но так было не всегда. Хуже всего было, когда у них не было дурмана. Тогда наступала настоящая пытка. Тихое, злое похмелье, которое искало выхода. ОН мог схватить со стола горячую сковородку, на которой что-то пригорало, и с силой прижать мне к руке, к спине. Я помню шипение кожи, запах паленого мяса и его спокойное, сосредоточенное лицо. А ОНА могла, проходя мимо, ткнуть в меня горящим окурком. За то, что плачу. За то, что дышу слишком громко. За то, что живу. Существую.

– Ты ошибка, – шипела она, наклоняясь ко мне, и ее дыхание пахло гнилыми зубами и голодом. – Лучше б аборт сделала, как советовали.

– Исчезни, – рычал он, расстегивая ремень. – Тварь. Никому не нужная тварь.

Я и исчез. По кусочкам. Я постепенно перестал быть там, снаружи. Я построил внутри себя крепость. Крепкую, глухую, без окон и дверей. И поселился в ней. А снаружи осталась только оболочка. Нескладная, некрасивая, вечно испуганная. С большой, непропорциональной головой, которую часто били об стену. С кривыми, желтыми зубами. С кожей, всегда покрытой синяками, ссадинами и странной сыпью – их подарок на всю жизнь. Мамаша травила меня своей дурью, пока вынашивала. Они оба, всей своей гнилой сущностью, подарили мне свою уродливость. Снаружи и внутри.

Иногда, перед тем как ударить, ОН замирал. Смотрел на меня долгим, немигающим взглядом. И в его глазах была не знакомая злоба. А что-то другое. Что-то холодное, липкое, мерзкое, как слизь на дне ведра. Иногда, совсем редко, ОН проводил по моей голове рукой. Его ладонь была тяжелой, шершавой, липкой от чего-то. От этих прикосновений меня тошнило. Они были в тысячу раз страшнее побоев. Потому что я не понимал их. А что не понимаешь – того боишься сильнее всего.

Я научился не шуметь. Стараться быть тенью, пятном на стене. Дышать тише, двигаться крадучись, замирать на долгие часы. Но это не всегда помогало. Иногда боль приходила просто так. Потому что ОН встал не с той ноги. Потому что у нее не было денег на дозу. Потому что на улице шел дождь. Потому что я был рядом. Потому что я был.

Мне было четыре года. И я уже знал главную, единственную правду этого мира: мир – это боль. А я – пустота, которая эту боль впитывает, как губка. И я копил ее. Копил молча, терпеливо. И я знал – когда-нибудь я ее верну. Верну с лихвой. Всем им.

Но тогда я еще не знал, как. Я просто сидел в своей тишине. И копил голод. Тот самый голод, который много лет спустя станет Гулом. И выйдет на охоту.

Время в «норе» под кроватью текло иначе. Оно не измерялось часами или днями. Оно измерялось вспышками их голоса, звук шагов по комнате, протяжными стонами и периодами мертвой, зловещей тишины. Я научился различать оттенки тишины. Была тревожная – перед бурей, когда они молчали, но я чувствовал, как напряжение копится в воздухе, как запах озона перед грозой. И была тишина после – тяжелая, густая, как кисель, когда они валялись без сил, и можно было высунуться, подобрать с пола крошки хлеба или высохшую корочку каши, прилипшую ко дну тарелки.

В тот день тишина была другой. Слишком долгой. Слишком глубокой. Даже мухи на окне не жужжали. Я лежал под кроватью, вжавшись в пол, и слушал. Скрипнул матрас на их кровати. Потом – глухой удар тела о пол. Потом – ничего. Только тиканье часов где-то далеко-далеко, может, у соседей.

Пахло странно. Знакомый запах дыма и пота примешивался к чему-то новому, сладковато-тягучему, от чего щекотало в носу. Пахло, как летом, когда на помойке лежит дохлая крыса и ее никто не убирает. Пахло смертью.

Я не знал этого слова. Но я знал запах. Я выполз из-под кровати, двигаясь на ощупь, как червяк. Комната была погружена в полумрак, шторы задернуты. Он лежал на полу, раскинув руки. Глаза были открыты и смотрели в потолок, но не видели его. Изо рта вытекала струйка слюны, смешанная с чем-то пенистым и розоватым. Он был синий. Совсем синий, как слива.

Она сидела рядом, прислонившись к стене. Качалась вперед-назад, вперед-назад, как маятник. На губах у нее застыла улыбка, кривая, безумная. Она что-то напевала себе под нос, тихонько, на одной ноте. В руке она сжимала шприц, пустой. Она не смотрела на него. Не смотрела на меня. Она смотрела куда-то внутрь себя, в свой собственный дурманный рай.

Я стоял посреди комнаты, босый, в грязных трусах, и смотрел на них. Во мне не было страха. Не было печали. Была только пустота. Глубокая, бездонная пустота. Они ушли. Оставили меня здесь одного. В этом запахе смерти. Это было последнее, самое главное предательство.

Потом в дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее, потом – в дверь въехали плечом. Дерево треснуло, щелкнул замок. В комнату ворвались люди. Их было много. Они несли с собой поток свежего воздуха, запах мороза, влажной одежды и чего-то чужого, чистого, официального.

Я зажмурился от яркого света фонарика, который ударил мне в лицо.

– Господи! Ребенок! – крикнул чей-то женский голос.

– Живой? – отозвался мужской, грубый.

– Живой. Смотрите-ка… а эти… – голос понизился до шепота.

Они засуетились. Двое в синей форме склонились над ним. Трогали шею, рассматривали глаза. Качали головами.

– Все. Передоз. – констатировал один.

– А эта… – другой подошел к ней. Она все так же качалась и улыбалась. – В неадеквате. Скорее бы "скорая".

Женщина в темном плаще, не в форме, медленно, осторожно подошла ко мне. Она присела на корточки, стараясь оказаться на одном уровне со мной. От нее пахло духами – цветочными, резкими.

– Мальчик… – сказала она. Голос у нее был усталый, но не злой. Он был гладкий, отполированный, как камень в реке. – Как тебя зовут?

Я молчал. Я смотрел на ее ботинки. Они были чистые, мокрые от снега.

– Сережа? – спросила она, заглядывая мне в лицо. – Тебя Сережей зовут?

Я не отреагировал. Мое имя в ее устах звучало чуждо, неправильно.

– Ничего, ничего, – она вздохнула и попыталась дотронуться до моей руки.

Я резко отдернул ее, за спину. Ее прикосновение было обжигающим, как утюг. Она отвела руку, не настаивала.

– Ладно… – ее голос снова стал официальным. – Все ясно. Беспризорник. Забрать. Оформить.

Мужчина в форме, тот что был поближе, потянулся ко мне.

– Пошли, парень, – его рука, огромная, в грубой шерстяной перчатке, снова схватила меня за предплечье. Хватка была железной, но не причиняла боли – Увезем тебя отсюда.