Читать онлайн Сергей Патрушев - Гоша Лютый

Столица встретила его запахом горелого дерева, смешанным с терпким ароматом дегтя и привычным смрадом портовых свалок, над которыми, как всегда, с пронзительными криками кружили вечно голодные чайки, высматривающие в мусорных кучах хоть какую-нибудь поживу — выброшенную рыбу, обрезки требухи или полусгнившие фрукты, сброшенные торговцами в воду. Впрочем, сегодня к привычному зловонию города примешивался иной дым, гораздо более густой, черный, с едкой ноткой смолы и чего-то сладковатого, отдаленно напоминающего запах жженого сахара, который бывает, когда на кухне переваривают карамель. Этот дым валил от Западных ворот, поднимаясь высоко в небо и расползаясь по нему рваными клубами, словно растрепанная черная пряжа, и это был не просто пожар, это был самый настоящий автограф, оставленный человеком, который не привык утруждать себя лишними словами и объяснениями.

Гоша Лютый стоял посреди тракта, широко расставив ноги в тяжелых дорожных сапогах, покрытых коркой засохшей грязи и какими-то бурыми пятнами, происхождение которых он уже и сам не мог с точностью вспомнить, и смотрел, как пламя лижет каменные створы ворот, оставляя на них жирные языки копоти и медленно пожирая деревянные створки, которые трещали и осыпались углями. Его плащ — некогда алый, а теперь скорее цвета запекшейся крови, выцветший на плечах и прожженный в десятке мест — едва шевелился от слабого ветра, хотя, по логике, должен был бы трепетать и рваться от жара, что волнами накатывал от пылающих ворот. Но жар Гошу не беспокоил, потому что огонь признавал его своим, как старый верный пес признает хозяина, даже если тот не заходил домой три долгих месяца, пропадая где-то на краю света.

Три месяца. Именно столько длилось это проклятое задание, которое Гоша принял с молчаливым кивком, даже не удосужившись прочитать полный список условий и возможных рисков, потому что король умел просить так, что отказать ему было невозможно, а точнее — просто не имело смысла, ведь отказать королю значило либо вызвать его неудовольствие, либо переложить задачу на кого-то из отряда, кто справился бы хуже и, скорее всего, не вернулся бы вовсе. Гоша сбился со счета на тридцатый день, когда пришлось вырезать гнездо культистов в болотах под Лиховым, где они устроили себе подземный храм из человеческих костей и застоявшейся воды, в котором воняло так, что даже магический барьер не помогал от тошноты, а потом гнаться за их так называемым «помазанником», юрким и трусливым созданием с обожженным лицом и безумными глазами, через заснеженный перевал Мертвого Кабана, где ветер выл так, что заглушал собственные мысли. Там, на вершине, среди острых скал и вечной мерзлоты, он застал рассвет, залитый кровью больше, чем солнцем, и понял, что ничего удивительного в этом мире больше не осталось. Обычный вторник, если честно.

И вот теперь, спустя девяносто с лишним суток непрерывного бега, боев и выживания на грани, он наконец вернулся в столицу, чтобы сдать доклад, получить заслуженную неделю беспробудного пьянства и, может быть, впервые за долгое время выспаться на нормальной кровати с простынями, а не на мху, кишащем многоножками, или на холодных камнях, продуваемых всеми ветрами. Но, разумеется, не судьба. Потому что у ворот его остановили, как какого-то бродягу, как воришку, как подозрительного крестьянина, не имеющего права ступить на мостовую столицы без соответствующего разрешения.

— Стоять! — гаркнул один из стражников, выставив перед собой алебарду с такой неуклюжей решительностью, словно это был первый день его службы, а не боевое дежурство у главных ворот. Молодой парень, лет двадцати, с прыщавым подбородком, на котором только-только начала пробиваться редкая щетина, и кольчугой, что болталась на его тощем теле, как платье на пугале, явно снятая с какого-то другого, более крупного и упитанного предшественника. — Кто таков? Предъяви пропуск!

Гоша даже не сразу понял, что обращаются именно к нему, потому что мысль о том, что кто-то может требовать у него пропуск, казалась настолько абсурдной и нелепой, что мозг просто отказывался ее обрабатывать. Он склонил голову набок, разглядывая стражника так, как разглядывают редкую безмозглую тварь, выбравшуюся на свет после затяжного дождя, и в его глазах не было ни гнева, ни раздражения, только глубокая, всепоглощающая усталость, смешанная с искренним недоумением. Потом он вздохнул, и усталость навалилась разом, как мешок с камнями, брошенный на плечи, а пальцы занемели, и пламя внутри привычно заворочалось, словно просыпаясь от долгой спячки и недовольно ворочаясь в тесной клетке его собственного тела.

— Я — Гоша Лютый, — произнес он ровным, лишенным всякой угрозы голосом, просто констатируя факт, как констатируют очевидные вещи вроде того, что солнце встало на востоке или что в Мертвом лесу не стоит ночевать без веской причины. — Из отряда «Безумие».

— Ага, а я — архимаг Пылающих Пустошей, — хмыкнул второй стражник, постарше, с обветренным лицом, на котором глубокие морщины пересекались с крючковатым шрамом через левую бровь, придавая ему вид человека, повидавшего на своем веку больше драк, чем горячих обедов. Он нахально сплюнул под ноги, смерил Гошу презрительным взглядом с головы до пят и добавил: — Знаю я таких. Явились из леса, ободрали ворону, назвались героями. Пропуск, или катись обратно в кусты, откуда вышел, пока я не вызвал караул с собаками.

Гоша снова вздохнул, на этот раз глубже, с легким присвистом, который мог бы показаться смешным, если бы не исходил от человека, только что три месяца подряд убивавшего все, что двигалось в его сторону. Он поднял глаза к небу, где лениво плыли рваные облака, подсвеченные закатом в мрачные багрово-оранжевые тона, и на мгновение задумался, не послать ли все к демонам и не обойти ли вокруг стены, чтобы пробраться через Рыбные ворота, где охрана попроще и где его, вероятно, помнят по прошлому визиту, закончившемуся грандиозной дракой с контрабандистами. Может быть, так было бы разумнее. Может быть... Нет, поздно. Поезд ушел, как говорил один его старый приятель, который умер с ножом в спине где-то на восточных болотах, и теперь уже ничего не исправить.

Что-то щелкнуло в его груди. Едва слышно, как сучок в костре, который лопается от жара, разбрасывая вокруг себя снопы искр. Затем воздух вокруг дрогнул, наполнившись сухим, колючим жаром, каким веет от раскаленной печи, и тракт под ногами Гоши покрылся сеткой тонких трещин, словно сама земля испугалась того, что должно было произойти через мгновение. Стражники не успели даже испугаться, не успели поднять оружие или хотя бы открыть рты, чтобы закричать или позвать на помощь.

Первый — прыщавый — застыл с открытым ртом, когда Гоша вскинул руку. Простой жест, почти ленивый, как отмахиваются от назойливой мухи, прилетевшей в жаркий полдень и кружащей над ухом. С его ладони сорвался поток белого пламени, не похожего на обычный огонь, который горит в очагах и факелах. Это пламя было чистым, концентрированным, похожим на жидкий свет, и оно не летело — оно обрушилось, словно кузнечный молот, разбив ворота в щепы и вплавив их в камень так, что камень зашипел и потек, как воск на свече. Доски мгновенно занялись огнем, железные скобы закрутились от невыносимого жара, а над всем этим взметнулся столб искр, похожий на разъяренный рой светлячков, подхваченных безумным вихрем.

Второй стражник — со шрамом — успел вскрикнуть, но крик его мгновенно утонул в реве пламени, заглушившем все остальные звуки, от треска дерева до отдаленных криков горожан, почуявших неладное. Когда волна жара откатилась, он лежал на земле, прижатый ударной волной, и судорожно хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не понимая, жив он или уже умер. Кольчуга на нем потемнела и дымилась, а кожа на лице, не защищенная шлемом, покрылась красными пятнами ожогов, которые будут болеть еще не одну неделю. Он поднял голову ровно настолько, чтобы увидеть, как Гоша Лютый перешагивает через обугленные обломки ворот, не удостоив их и взглядом, и уходит в город, который только что лишился одного из своих главных укреплений.

— Скажешь капитану, — бросил он, не оборачиваясь, и голос его звучал ровно, почти скучающе, словно он давал незначительное поручение слуге. — Скажешь: Лютый вернулся.

За воротами начиналась Нижняя улица — широкая, вытоптанная тысячами ног, застроенная домами из серого камня и почерневшего дерева, где жили те, кто не мог позволить себе особняки в верхней части города, но и не скатился до трущоб у самого порта. Жители, услышав грохот и почуяв запах гари, попрятались по домам, захлопнули ставни и заперли двери на все засовы, а редкие прохожие, не успевшие скрыться, жались к стенам, провожая его испуганными взглядами и торопливо крестясь, словно мимо проходил не человек, а сама смерть, на время принявшая человеческое обличье. Гоша шел медленно, тяжело, как человек, который несет на плечах невидимую ношу, и его плащ волочился по земле, поднимая за собой облачка пепла, уже начавшие кружить в воздухе.

Он знал: за дымом наблюдают. Король наверняка стоит у окна в своей башне, смотрит на черный столб, поднимающийся над Западными воротами, и усмехается, потому что этот старый лис всегда умел ценить эффектные появления и красивые жесты, даже если они стоили казне новых ворот и испорченной репутации его верного начальника стражи. «Гоша, — скажет он потом, на докладе, когда они останутся вдвоем в западной галерее, где пахнет вином и старой бумагой, — ты опять сжег казенное имущество. Мне нравится». И нальет вина в два кубка, не дожидаясь ответа, потому что король всегда знал, когда можно спрашивать, а когда лучше просто наполнить бокалы и сделать вид, что ничего не произошло.

Но до доклада еще нужно было дойти, а Гоша чувствовал, как внутри разгорается холодная ярость, та самая, которую он так долго учился сдерживать и которая все равно время от времени прорывалась наружу, как лава из трещины в земле. Пропуск. Они попросили у него пропуск. После всего, что он сделал для этого королевства. После того, как он, Гоша Лютый, маг огня легендарного уровня, вытащил их задницы из Гнилицкой топи, сжег колдуна-полуночника под Стеклянным мостом и развеял прах пятнадцати всадников Алого Ордена, которых боялись даже ветераны войны с Севером. После всего этого они попросили у него пропуск, как у какого-то бродячего торговца, у которого может не быть разрешения на въезд.

На ум пришла мысль, быстрая и острая, как клинок, выхваченный в темноте: а что, если развернуться и сжечь весь город? Просто, чтобы никто больше не задавал глупых вопросов, чтобы не приходилось больше выслушивать это бесконечное «предъяви пропуск», «остановись», «брось оружие». Гоша прикинул масштаб, как опытный стратег оценивает поле боя перед сражением. Нижний квартал выгорит быстро — дерево старое, сухое, хорошо займется, особенно в эту пору, когда дождей не было уже несколько недель и крыши высохли, как порох. Верхний город, с его каменными особняками, храмами и башнями магов, попотеет дольше, но тоже справится, если приложить усилие и не экономить силу. Дворцовая площадь... Там, пожалуй, придется постараться, потому что вокруг дворца стоят магические щиты, накопители, защитные амулеты, а в подвалах, насколько он помнил, спят боевые големы, которых не будили уже лет пятьдесят. Но он бы справился. Всегда справлялся.