Химерия - страница 5

Я усмехнулась, вспоминая то утро, глядя на свои руки. На них не было ни грязи, ни мха. Только белизна стен Садов Коррекции, отражённая в холодном металле наручников.

Дверь камеры открылась. Бесшумно. Без скрипа, без шагов.

В проёме стоял не Лесник. Стоял ОН.

Его чёрный костюм сидел безупречно, а золотые глаза, которые когда-то смотрели на меня с такой нежностью в свете биолюминесцентных мхов, сейчас были пустыми, как колодец без дна. Он не моргнул. Даже не посмотрел на мои наручники.

— Мадам Сэчико, — тихо сказал Наэль. Его голос был ровным, лишённым всяких эмоций. Голос идеального инструмента Уклада. — Ваш пульс 120. Вы нарушаете Протокол Спокойствия.

Он сделал шаг вперёд, и запах мяты и мороза в камере мгновенно вытеснил запах озона и крови.

— У вас три минуты, чтобы привести биохимию в норму. Иначе я буду вынужден применить Протокол Тишины к вашим детям. Время пошло.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Тень от его тела на бетонной стене была неестественно огромной.

Я сидела на холодной скамье, и впервые за сто лет своей жизни Белая Лиса не знала, как дышать.

ЭХО:

Ты не найдёшь себя, глядя в зеркало. Ты найдёшь себя, глядя в глаза тому, кто не боится твоей тьмы.

Мы блуждаем по чаще, думая, что ищем спасения. Но Лес мудрее наших желаний: он приводит нас не к другому, а к нашему собственному отражению. Или к клетке.

Мы не властны над своей судьбой. Мы можем только пытаться понять её.

[ЦЕНА, КОТОРУЮ МЫ ПЛАТИМ]

Я встала. Металл наручников тихо звякнул, но Наэль даже не обернулся. Он просто продолжил идти, его чёрные ботинки отбивали идеальный, выверенный ритм по бетонному полу.

Я пошла за ним.

Коридоры Садов Коррекции были похожи на внутренности фарфоровой куклы — белые, гладкие, мёртвые. Здесь не было теней. Свет лился отовсюду, ровный, безжалостный, выжигающий любые неровности.

Я смотрела ему в спину. Прямая. Ни единого лишнего движения. Чёрная ткань мундира сидела безупречно. Где-то глубоко внутри меня, под рёбрами, сжалось что-то дикое и горячее. Я помнила эту спину другой. Помнила, как она напрягалась, когда он нависал надо мной в свете биолюминесцентных мхов. А теперь он был идеальным инструментом.

Мы миновали очередную симметричную арку. Мимо нас прошёл Лесник в белом одеянии. Он нёс серебряные ножницы для «обрезки». Я посмотрела на его тень. Она дрожала и удлинялась, выдавая его животный страх перед начальством, хотя сам он стоял смирно, как струна.

Архитекторы ненавидят это больше всего. Закон Жидкой Плоти. Тело всегда предаёт. Если лиса лжёт, кончики её ушей дёргаются. Если пантера гневается, её тень удлиняется, а клыки прорезают дёсны. Архитекторы носят фарфоровые маски, чтобы скрыть свои собственные уродства — не физические, а душевные. Они верят, что порядок важнее правды.

Мы прошли мимо тяжёлой железной двери. Из-за неё доносился тонкий, жалкий плач. Я остановилась на долю секунды. Там, внутри, сидел ребёнок. Гладкокожий. Человеческий.

В Химерии все рождаются людьми. Душе ребёнка нужно время, чтобы созреть, пережить первые страхи и первую боль, прежде чем она сможет спроецировать свою истинную суть на физическую оболочку. Этот момент называется Первая Линька. Это время самого большого страха за то, кем станет твой ребёнок и какова будет вся его жизнь. Архитекторы используют этот страх. Они приходят к родителям и убеждают их отдать детей до того, как зверь проявится, чтобы провести «обрезку» — выжечь саму суть, саму возможность стать собой.