Читать онлайн Петр Сойфер - Исцеляющие увлечения

Доктор Пётр Сойфер

ИСЦЕЛЯЮЩИЕ УВЛЕЧЕНИЯ

Сборник новелл

ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ

Признаюсь сразу: я пристрастен.

Всякий серьёзный коллекционер пристрастен — и всякий, кто говорит обратное, либо лжёт, либо собирает что-то не то. Беспристрастность хороша для судей и бухгалтеров. Коллекционер же, если он настоящий, любит. Он любит свои экземпляры так, как не любит, пожалуй, ничего другого в жизни — с той тихой, немного стыдной нежностью, в которой не признаются вслух, но которая не даёт спать в ночь перед аукционом.

Я собираю людей.

Не в переносном смысле — в самом прямом. Я их нахожу, изучаю, описываю и храню. В картотеке, которую веду уже девятнадцать лет, каждый экземпляр занимает своё место так же точно, как марка в альбоме или бабочка на булавке. С той лишь разницей, что мои экземпляры живые — или были живыми в момент обнаружения, что для целей коллекции вполне достаточно.

Что именно я ищу?

Вот этот вопрос мне задают чаще всего — и именно на него труднее всего ответить. Попробую.

Есть такой момент в жизни человека — краткий, почти неуловимый — когда он думает, что его никто не видит. Когда публичная роль на секунду слетает с него, как плохо пригнанный пиджак, и под ней обнаруживается нечто настолько живое, настолько беззащитное и настолько неожиданное, что у опытного наблюдателя перехватывает дыхание. Вот этот момент я и ловлю. Вот ради него я трачу время, деньги, терпение и — не буду скрывать — изрядное количество нервов.

Поверьте: оно того стоит.

За девятнадцать лет через мои руки прошло многое. Были экземпляры любопытные. Были редкие. Были такие, от которых я несколько ночей не мог заснуть — не от восторга, а от того странного чувства, которое испытываешь, когда случайно видишь чужое горе и понимаешь, что оно прекрасно именно своей неприкрытостью.

Но то, что вы держите в руках — это другое.

Это жемчужина. Я употребляю это слово осознанно и без колебаний, хотя по натуре своей не склонен к пафосу. Семь экземпляров, собранных в этом каталоге, — лучшее, что мне удалось найти за всё время. Не самое патологичное. Не самое смешное. Самое — как бы точнее — самое совершенное. В каждом из них человеческая психика, загнанная в угол собственной жизнью, нашла выход настолько оригинальный, настолько неожиданный и настолько по-своему элегантный, что я — человек, видевший многое, — испытывал при первом знакомстве с каждым из них нечто похожее на восхищение.

Да, восхищение. Я не оговорился.

Когда я впервые увидел его — руководителя с безупречными манерами, спускающегося в подвал к своим земляным сферам, — у меня буквально задрожали руки. Я записывал торопливо, почти неразборчиво, боясь упустить детали. Так бывает, когда понимаешь: вот оно. Находка. Не каждый год такое случается — не каждые пять лет.

А их здесь семеро.

Всадник на деревянной лошади, который плачет над ней искренне — с той полной, безоглядной искренностью, которой большинство людей не позволяют себе даже на похоронах близких. Хирург, для которого бракованный чипс дороже собственной карьеры — и это не метафора, это буквально произошло на моих глазах. Терапевт, нашедший наконец пациентов, которые его слушают, не перебивают и никогда не используют против него его же терминологию. Банкир, которому была нужна только няня — и как же мало это на самом деле, и как же много. Архитектор человеческой близости, который хранит собственный голос в папке с надписью «Прощание, замаскированное под просьбу». Дипломат, который упал — и написал в дневнике: лучшее за двадцать пять лет.

Я мог бы рассказывать об этих людях часами.

Собственно, именно это я и делаю на следующих страницах.

Одна просьба — единственная. Не торопитесь смеяться. Не потому что смеяться запрещено — смейтесь, пожалуйста, когда смешно. Но помните, что настоящий коллекционер никогда не смеётся над своими экземплярами. Он их любит. Даже самых странных. Особенно самых странных.

Я провёл с этими людьми девятнадцать лет.

Я знаю их лучше, чем они знают себя.

И я — не побоюсь этого слова — горжусь каждым из них.

Составитель каталога

Москва, ноябрь

(год не указан)

Новелла первая

ГЛАДКОСТЬ ЗЕМЛИ

«Мы устроены так, что легче переносим несправедливость, чем оскорбление».

— Лабрюйер, «Характеры»

I.

В пятницу, двадцать третьего октября, Иннокентий Петрович Громов закрыл Борщёвский машиностроительный завод.

Не лично. Лично он только подписал четыре документа. Помощница Валентина Сергеевна разложила их слева направо — по степени юридической необратимости. Громов подписывал не читая. Он читал эти документы три недели назад, когда они ещё поддавались правке. Теперь не поддавались ничему.

За окном шёл дождь.

— Всё? — спросил он.

— Всё, Иннокентий Петрович.

— Борщёво уведомлено?

— Уведомлено. Юридический отдел отправил документы в восемь утра.

Громов кивнул. Убрал ручку во внутренний карман. Ручка была немецкая, тяжёлая, с золотым пером — подарок к юбилею от коллектива департамента. Он пользовался ею исключительно для подписания документов о ликвидации. Это придавало подарку определённую завершённость смысла.

— Сколько человек?

Валентина Сергеевна на секунду подняла глаза от папки.

— Восемьсот семнадцать, Иннокентий Петрович.

— Хорошо.

Это не означало, что хорошо. Это означало, что он услышал. Валентина Сергеевна проработала с ним одиннадцать лет. Она давно усвоила разницу.

Громов встал. Застегнул пиджак. Подошёл к окну. Внизу в сером октябре двигались автомобили — маленькие, одинаковые, с включёнными фарами, хотя до темноты было ещё далеко. Он смотрел на них минуту. Потом повернулся.

— Я уеду раньше обычного.

— Конечно.

— Звонки — на понедельник.

— Понимаю.

Он уже надевал пальто, когда она негромко сказала:

— Иннокентий Петрович. Из Борщёво звонил один из мастеров цеха. Просил соединить.

Громов не обернулся.

— Переключите на юридический.

— Он уже звонил в юридический. Они его переключили к нам.

Пауза была короткой. Ровно такой, чтобы Валентина Сергеевна успела понять: она не должна была этого говорить.

— Переключите на юридический, — повторил Громов.

Ни раздражения. Ни холода. Просто информация, произнесённая второй раз.

Он вышел.

В лифте стоял один. Смотрел на своё отражение в полированных дверях. Безупречный пиджак. Аккуратный узел галстука. Лицо человека, у которого всё идёт по плану. Лифт опускался плавно, без единого толчка.

На парковке ждал водитель.

— Домой, Иннокентий Петрович?

— За город.

Водитель кивнул. За шесть лет работы он усвоил: в пятницу вечером вопросов не задают.

II.

Подвал в загородном доме Громова не был похож на подвал.

Белые стены. Ровный матовый свет без теней. Никаких труб. Никакой сырости. Вдоль одной стены — стеллаж из нержавеющей стали. На нём, на бархатных подставках, стояли сферы.

Их было сто двенадцать.

Разного размера — от теннисного мяча до небольшого грейпфрута. Все одного цвета: глубокого, лакового чёрного с едва уловимым синеватым отливом в местах наибольшей полировки. Каждая стояла на своём месте. Каждая была пронумерована снизу — мелко, карандашом, чтобы не нарушать поверхность.

Сфера номер девяносто четыре была его любимой.

Он сделал её в феврале, в особенно удачный день. Земля тогда легла идеально — слой за слоем, без единой трещины. Финальная полировка заняла четыре часа. Когда он поднёс её к свету, она отразила лампу точно и без искажений — как отражает зеркало, не как отражает вода. Он тогда долго сидел и смотрел на неё. Просто сидел и смотрел.

Сейчас он переоделся. Хлопковые брюки, старый свитер без марки и без формы. Вымыл руки тщательно, до локтей — как перед операцией. Сел за низкий деревянный стол.

На столе: металлический таз с водой, четыре миски с просеянной землёй разной фракции, льняные тряпочки, сложенные в аккуратные квадраты. Земля была привезена из оврага за деревней — он ходил туда пешком каждую первую субботу месяца с небольшим брезентовым мешком. Соседи считали, что он собирает грибы.

Он взял горсть крупной земли и начал.

Сначала — формирование. Ладони плотно сжимают массу, убирая воздух. Земля сопротивляется — она всегда сопротивляется в начале. Это нормально — даже хорошо. Нужно давление — ровное, без рывков. Пальцы чувствуют каждую неровность, каждый камешек, каждую полость внутри. Камешки он выбирает сразу — аккуратно, пинцетом, если не достать пальцем. Полости — уплотняет. Форма должна быть честной изнутри. Иначе — трещина. Не сейчас, так через неделю, но трещина будет обязательно.

В Борщёво сейчас, вероятно, не спят.

Он нанёс первый тонкий слой мелкой земли. Круговые движения — по часовой стрелке, затем против. Не торопиться. Дать земле лечь. Она сама знает, когда готова принять следующий слой — нужно только почувствовать момент. Поверхность перестаёт липнуть к ладони. Становится чуть матовой. Чуть прохладной. Вот тогда — следующий слой.

Восемьсот семнадцать человек получили уведомления сегодня утром.

Второй слой лёг хуже — чуть неравномерно с левого бока. Он остановился. Поднёс сферу к свету. Да, вот здесь — едва заметное уплотнение. Если не убрать сейчас, потом придётся переделывать всё. Он взял тряпочку потоньше и начал работать с этим местом отдельно — мягко, почти без давления, только тепло ладони и круговое движение. Минута. Две. Снова к свету.

Лучше. Почти хорошо. Ещё немного.

Мастер цеха, который дозвонился напрямую, наверняка ещё сидит у телефона.

Третий слой — самый тонкий, почти пыль. Здесь уже не земля, а её память о себе. Он наносил её кончиками пальцев, едва касаясь поверхности. Сфера под руками становилась другой — плотнее, темнее, закрытее. Она переставала быть комком земли и становилась чем-то иным. Чем — он не формулировал. Некоторые вещи не требуют формулировок.

Он работал молча.

За три часа он не произнёс ни слова и не подумал ни об одном из восьмисот семнадцати. Не потому что не хотел. Просто земля не оставляла для этого места. Она требовала всего — всего внимания, всей точности, всей тишины, на которую он был способен. Это было единственное занятие в его жизни, которое забирало его целиком — без остатка, без параллельных мыслей, без фонового шума чужих судеб.

Восемьсот семнадцать человек узнали об этом утром. Громов узнал об этом тоже — в пятницу, за завтраком, из уведомления системы. Он закрыл уведомление и поехал за землёй.

Здесь был только свет, земля и сфера, которая медленно, слой за слоем, становилась собой.

В половине одиннадцатого он поставил новую сферу на бархатную подставку.

Она была не готова — ей требовалось ещё три, может четыре сеанса. Но даже сейчас, в этом незавершённом состоянии, она отражала свет ровно. Без изъянов. Без трещин.

Он выключил свет.

Поднялся в дом. Съел то, что оставила домработница. Выпил полстакана воды. Лёг в четверть двенадцатого.

Спал хорошо.

III.

Неприятности начались в среду.

Не сразу — постепенно, как начинается трещина в хорошо обожжённой керамике. Сначала едва заметная линия. Потом — разлом.

Утром позвонил адвокат.

— Иннокентий Петрович, нам нужно встретиться.

— Когда?

— Сегодня. Желательно до обеда.

Громов встретился. Адвокат говорил долго, аккуратно подбирая слова — так говорят люди, которые знают плохую новость целиком, но выдают её частями, надеясь, что частями она покажется меньше. Громов слушал молча. Суть сводилась к следующему: против него готовилось дело. Не уголовное — пока. Счета будут заблокированы. Предположительно — в пятницу.