Читать онлайн Роман Грехов - Исповедь московского депутата

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события вымышлены; реальные географические названия служат фоном.

Герои не являются зашифрованными портретами известных людей. История рассказана от первого лица. Рассказчик не всегда надёжен.

Мать работала в регистратуре районной поликлиники. Я иногда заходил к ней после школы. За стеклом её окошка лежали карточки, связанные резинками, а рядом стояла чашка с трещиной, которую мама поворачивала от посетителей. Очередь начиналась у гардероба и изгибалась возле плаката о здоровом образе жизни. Люди в ней кашляли, ругались и берегли свои места так, будто за окошком выдавали ещё несколько лет.

Мне разрешали сидеть в подсобке. Там хранились старые журналы и коробки с бахилами. Я делал уроки за столом, где одна ножка была короче остальных. Через тонкую стенку слышал голос матери: фамилия, год рождения, участок. Она повторяла одни и те же слова сотни раз, но вечером могла вспомнить женщину с перевязанной рукой или мужчину, который ошибся этажом и заплакал от усталости.

В ноябре пришёл человек в кожаном пальто. Он не встал в очередь. Постучал ногтем по стеклу, и мать сразу подняла голову. Я видел это из дверного проёма: как её лицо стало другим, внимательным и неприятно вежливым. Человек передал ей бумажку. Она вышла, провела его в коридор, куда остальных не пускали, а потом вернулась к окошку.

— А он почему без очереди? — спросил я по дороге домой.

— Ему нужно было.

— А другим не нужно?

Мать остановилась у перехода. За её плечом сыпался мокрый снег, который ещё не решался стать снегом.

— Паш, не всё надо спрашивать у меня.

Мне стало стыдно не за вопрос, а за то, что я заметил её бессилие. Дети часто принимают родительский стыд за свою вину. Я решил: когда вырасту, мы никогда не будем ждать. Ни врачей, ни квартир, ни чужого разрешения поднять голову. В моей будущей жизни для матери должны были открываться все двери. Людей по другую сторону этих дверей я пока не представлял.

Первую собственную очередь я создал во дворе. У меня появилась электронная игра, доставшаяся от двоюродного брата. Экран был поцарапан, но волк всё ещё ловил яйца. Я разрешал играть за наклейки. Юра Басов, мой сосед и лучший друг, говорил, что это жлобство. Однако очередь стояла. Я завёл тетрадку, записывал, кто сколько должен, и обнаружил, что тетрадка даёт больше удовольствия, чем игра.

Юра был странным ребёнком. Он мог разобрать магнитофон, чтобы узнать, почему тот шипит, и потом неделю слушал шипение без корпуса. В квартире Басовых пахло канифолью. Его отец чинил технику знакомым и часто не брал денег. Мой отец считал это болезнью.

— Человек свой труд не уважает, — говорил он.

Юрин отец отвечал, что соседям тоже бывает трудно. Они спорили на лестнице, не повышая голоса, и поэтому спор казался мне особенно серьёзным. Позднее оба проиграли по-разному. Один остался без денег. Другой начал считать, что любая потеря денег означает унижение.

Когда игру украли, я обвинил мальчишку из соседнего подъезда. Он был тихий, с заячьей губой, и не умел быстро отвечать. У меня не было доказательств. Было чувство, что с него удобно спросить. Я прижал его к стене, а трое ребят стояли вокруг. Юра подошёл последним.

— Отпусти, — сказал он.

— Он взял.

— Откуда знаешь?

Я не мог сказать: потому что мне нужен виновный. Поэтому повторил, что знаю. Юра убрал мою руку с чужого воротника. Мы подрались. У него пошла кровь из носа. Игра нашлась вечером под диваном у меня дома: мать убрала её, когда приходили гости.

Я несколько дней не выходил во двор. Потом принёс Юре две жвачки. Извиняться не стал. Он взял одну, вторую вернул.

— Ему тоже дай.

Мы нашли мальчика возле песочницы. Он смотрел, как младшая сестра лепит башни из грязного снега. Я протянул жвачку и сказал, что ошибся. Он не взял. Тогда я разозлился: ведь я уже сделал достаточно. Так мне казалось.

Через много лет на приёме ко мне пришла женщина, потерявшая квартиру. Она отказалась от продуктового набора, который секретарь поставила рядом с её сумкой. Я испытал ту же злость. Человек не захотел принять назначенную мной цену его обиды. Я назвал её неблагодарной, когда дверь закрылась.

Мать однажды услышала это слово. Она зашла передать мне пирог и задержалась у секретаря. Вечером спросила, зачем голодному человеку благодарить за кусок его же хлеба. Я ответил, что она не понимает моей работы.

Мне хотелось бы написать: с этого началось наше отчуждение. Но это была бы красивая неправда. Мы и дальше ездили на дачу, отмечали праздники, покупали лекарства. Отчуждение не обязательно портит фотографии. Иногда оно просто становится правилом, о чём не говорят за столом.

В школе я быстро понял, что учительнице важнее тишина, чем справедливость. Если разбили окно, ей нужен был виновный к концу урока. Истина, которая требовала перемены, разговора с завучем и звонка родителям, считалась дополнительной неприятностью.

Окно разбил я. Не специально: бросил мел в одноклассника, промахнулся, мел попал в стекло с уже существовавшей трещиной. Стекло осыпалось на подоконник с таким тихим звоном, будто кто-то пересыпал ложечки. Учительница отвернулась от доски. Я посмотрел на Славку Ерохина. Этого оказалось достаточно.

Славка был старше нас на год, плохо учился и носил куртку, которую не снимал даже в жару. Его мать приходила в школу с сумкой уборщицы, и от этого учителя разговаривали с ней особенно медленно. Славка отрицал, что бросал. Я сказал: видел. Юра сидел через ряд и не мог знать, что произошло. Но он посмотрел на меня так, что я понял: этого моего «видел» он не забудет.

Вечером отец узнал о случившемся от знакомой. Я признался ему, ожидая наказания. Он молча налил чай. Потом спросил, записали ли моё имя в объяснении.

— Нет.

— Тогда не лезь.

— Но он не виноват.

Отец устало посмотрел на меня. Он в тот месяц работал по субботам, и кожа на его пальцах потрескалась до крови.

— Тебе ещё учиться. На тебя уже хорошо смотрят. Не порть.

Это прозвучало не как урок подлости, а как совет беречь зимнюю куртку. Отец не желал Славке зла. Просто Славка находился за пределами круга, который отец считал своей ответственностью. В этом круге были мать, бабушка и я. Позднее я расширил его до нескольких сотен людей и назвал командой. За краем круга всегда кто-нибудь стоял.

Славку заставили оплатить стекло. Его мать принесла деньги в конверте. Я видел, как она долго разглаживала его ладонью перед учительским столом. На конверте была нарисована синяя птица. Нелепая подробность, но именно она возвращалась ко мне спустя десятилетия, когда я уже не помнил лица этой женщины.