Читать онлайн Александр Крячун - Камень Песок Пыль

© Текст. Крячун А., 2026

Песок, и горы – нет в мире более противоречивого сочетания.

Но есть ответ на зыбкую вечность – когда-то горы станут песком!

Бесшабашная и кипучая работа в экспедициях по горам и пустыням Азии не могла не преподнести удачной темы для какого-нибудь необычного произведения. Первая командировка в холодные теснины Памира оставила след на последующие тридцать лет скитаний по горам и пустыням Азии. Человек, встреченный мною на узком и шатком овринге[1] оказался пьяным таджиком. Он прижался к скале. Проход был столь узок, что наши одежды соприкоснулись. Парень улыбнулся и, плюнув в дыру плетёного настила, громко сказал, чтобы перекричать грохот воды:

– Меня зовут Сухроб!

Внизу ревел приток великого Вахша. Мы сидели на берегу, глотали холодный спирт из горлышка моей фляжки и болтали ногами над настоящей бездной. Когда кончился спирт, таджик принёс из какого-то своего тайника бутылку, завёрнутую в волчью шкуру. Налил из неё густого напитка, похожего на черный яд, медленно текущий изо рта змеи, и сказал, что один глоток этого шаманского зелья даст мне шанс жить очень долго. Я поверил и выпил. Дна пропасти видно не было, мне казалось, что тело моё реет в воздухе, лишь слегка касаясь ягодицами тёплого камня. Там, в серой мгле было сыро и страшно. Именно здесь я начал понимать степень своего участия в жизненном процессе мироздания. Постоянные приключения, в виде разбитых на горных дорогах машин, ночёвок в глубоких пещерах, встречах с дикими зверями, побитых камнепадами геодезических приборов, блуждание по голым раскалённым пескам пустыни или утонувших в горных реках экспедиционного скарба вместе с лошадьми, нас сопровождали всегда. Ни одна командировка не проходила без нештатных ситуаций, и запоминались они легко. Не хочется вспоминать трагические моменты, которых к счастью было намного меньше, чем комических, загадочных и таинственных происшествий, каждое из которых достойно своего повествования.

У меня были хорошие учителя. Они сумели привить не только презрение к любым болям, голоду и жажде, но научили добывать воду в песках, разжигать костры во время ливневых дождей и метелей, питаться любыми, прыгающими, бегающими, ползающими, плавающими созданиями и спать в ледяных могилах вечных снегов. Особой учёбой было – наперекор всему, выживать там, где грань между «быть» и «не быть» была мала, как кончик острой иглы у глаза во время скачки на бешеной лошади.

Верилось, что должно произойти необычное происшествие, в которое я вляпаюсь, и войду в буйную историю Великой степи на цыпочках, не повредив своей биографии. Дождался. Она началась в пустыне Мойынкум. Встретившись впервые с вертикальным миражом, был потрясён, ошарашен и введён в ступор. Это явление оставило след в памяти сильнее, чем тысячи посещений Третьяковки и Эрмитажа вместе взятых. К сожалению, встреча с редким оптическим явлением прошла обыденно, банально и была совершенно лишена романтического продолжения. Она мелькнула, словно последний рубль, выскользнувший из дрожащей руки и провалившийся в решётку канализационного стока.

После встречи с миражом хотелось примерно такого продолжения: «Мы убегали на машине от призрака на скорости, которую максимально может развить машина в песках, и влетели в солончаковую яму. От удара, двигатель по инерции, снесло с рамы, бочка с водой раскололась и дала течь. Пока мы приходили в себя, потирая шишки и раны, и увидели этот огрех – вся вода, беззастенчиво и глупо поглотилась песком. Из жидкости у нас остался только спирт, моча и кровь. Это подобие влаги мы пили, потихоньку сходя с ума посредине раскалённых песков. Деградация пришла после первых глотков мочи и крови. Наши высушенные и дергающиеся в предсмертной агонии тела нашли люди из местной общины диких аборигенов. Они вначале закопали нашу машину песком, возведя над ней высокий искусственный бархан, скрыв пребывание цивилизованных людей в глухом краю, и увели нас в свой кишлак, который располагался у колодца, в густом саксаульном лесу – единственном оазисе на многокилометровом горячем пространстве. Вылечили, выкормили и заставили спать с самыми красивыми девушками своего племени.

Вертолёты, зафрактованные нашей конторой для поиска сгинувшей экспедиции, целый месяц разрывали небо голосами наших любимых женщин, записанных на магнитофон. Усиленные стоваттными динамиками рыданья и плач, пугали земных обитателей пустыни Мойынкум, которые в страхе зарывались в песок. Боязливые сайгаки и осторожные корсаки убегали в земли соседней новообразованной соляной пустыни Аралкум – бывшее дно Аральского моря. В то время, когда в жидком мареве раскалённого воздуха раздавался рокот шумных машин, сильные мальчики из племени закапывали нас в песок и сами ложились рядом, чтобы мы не могли подать знак к спасению. Их тела, словно преображённые в людей-хамелеонов, были цвета жёлто-серого песка и сливались с окружающей средой. В итоге, на работе нас списали с пометкой „пропали без вести“, как списывают прохудившиеся оцинкованные тазики и порванные матрасы…».

Но этого не случилось. Было скучное визуальное обследование пустыни, нудное измерение стальной лентой расстояний, прокладкой геодезических ходов, составлением карт, описанием песчаных барханов и дюн, с обязательной пометкой для ботаников кустов саксаула, черной акации и другой редкой растительности, попадающей по пути нашего следования. В бригаде даже не кончалась вода, которой было по двести литров на человека. Около найденных колодцев устраивали ритуальные обеды. Эти очаги жизни были вырыты предками воинствующих пустынников. Великие завоеватели, за несколько лет до своего похода отправляли впереди себя разведывательные команды, которые по будущему маршруту войска сажали хлеб, разводили скот, а в пустыне рыли колодцы, чтобы поить и кормить многотысячное войско, которое преодолев смертельные пески, уйдёт на просторы русских владений грабить, насиловать и жечь, а в некоторых случаях нести знания, красоту, новые обычаи и защиту от других, более жестоких врагов.

Было много поездок в обжигающие пустыни, которые чередовались с окоченением гор. Когда наступала ночь, и лагерь засыпал, я уходил далеко, ложился на бок, прикладывал ухо к земле и слушал утробное урчание планеты. Было слышно, как кипит магма и трескается остывающая мантия подо мной. Встречу с миражом, которая помнилась как чётко снятое кино на лучшей плёнке, называть «призраком» не поворачивался язык. После сорока лет прошедших с момента этой истории, пришло продолжение. Я старался не отступать от реально происходящих событий. С середины повествования, повернув на сто восемьдесят градусов реальность происходящего, поменял настоящее имя пустыни Мойынкум на Кумойын и побрёл в «словесной жиже», выскребая из своей, облегчающейся с каждой строкой, души, дальнейшую жизнь героев. Очень боялся, что меня унесёт неведомо куда. Содрогался от соприкосновения с другой жизнью, которая приходила в сновидениях, словно в пьяных угарах. Полоса «необычайного» писалась под впечатлениями рассказов жителей пустыни из рода малочисленного племени мугулов, чабанов степей, легенд, дорожных баек и вязких, от удушья, потных снов. Для удобной концовки романа пришлось сократить и отфильтровать судьбу главного героя Андрея Крутова (прототипа автора), свернув её в эпилоге до нескольких жидких страниц.

Убогие годы, во время которых страна корчилась в предсмертных конвульсиях, пришлось спрессовать до нескольких месяцев.

Автор

Выпотрошенное солнцем летнее небо плавало бесцветным куполом над городом. Политые утром улицы вскоре высыхали, и машины поднимали лёгкую пыль с прямых проспектов столицы. Медные провода троллейбусных токоотводов провисали от жары и часто сбрасывали железные штанги на крыши проезжающих мимо машин.

Лихорадка июня была в полном разгаре. С улицы доносился нестойкий человеческий галдёж и музыка беззаботных слов – это отпущенные на каникулы студенты радовались лету и несли на своих плечах шарманки восьмидесятых годов ХХ века – магнитофоны. Окна в огромном здании с вывеской «Среднеазиатская экспедиция № 811», были зашторены плотными занавесами, которые напоминали тяжёлые кулисы театра.

Андрей Крутов смотрел на луч солнечного света, который закрался сквозь узкую щель между портьерами. Внутри светлого пространства хаотично кружилась пыль. И как в детстве казалось, что вне луча её нет. Он любил одиночество.

Когда оказывался в уединении за рабочим столом в кабинете или в горной палатке, необузданная фантазия уводила его в неземное существование. Терялась связь с окружающими его предметами. Если кто-то вдруг обращался к нему в это время, с каким-либо вопросом, он долго возвращался к реальности. Не любил он суету, толкотню и пустое общество. Даже среди людей у него было ощущение запертого покоя. К пище он был безразличен, никогда не выбирал деликатесов, брал в магазинах первые попавшиеся продукты. Он не любил идеального порядка. Особенно любил природный хаос, получал тайное удовольствие, созерцая уродство дикой природы. Он мог смотреть, не отрываясь на всевозможные нагромождения камней и переплетение измождённых кустов и кореньев. При любой возможности во время командировок, всегда расспрашивал местных жителей о загадочных местах, слушал легенды и по возможности посещал ритуальные места, связанные с поклонением и памятью. К нему с детства пришла любовь к сильным ливням, созерцать которые доставляло огромное удовольствие, сопоставимое с диким удовлетворением жажды или оргазма. Когда шквал воды хлестал по палатке или низвергался с крыш на тротуары и газоны, к нему приходил порыв необузданного вдохновения. Хотелось писать стихи, но Андрей радовался, что не может этого делать, потому что знал – его направление в жизни – открытие новых земель. Ему всегда хотелось переродиться на несколько сот лет назад, когда человечество только-только начало приручать лошадей и строить корабли. Но с условием тех знаний, которые у него были на настоящий момент, чтобы открывать новые проходы между первыми поселениями и давать имена рекам, озёрам и горам. До грани безумия его доводил плач младенцев. Ему казалось, что ребёнка кто-то незаконно обидел. Он любил слушать речитативы шаманов, с которыми знакомился в горах, – их непонятный язык почему-то сразу, без перевода, проникал внутрь мыслей и сам расшифровывался в понятную речь. Благоговел перед звоном колоколов, одновременно не веруя в бога, и млел от музыки органа. Многие его товарищи по работе считали его странным, а некоторые приписывали ему статус безумца, растрачивающего свою энергию и молодость в поисках мифических неизведанных земель, мотаясь по экспедициям.

Он пытался вспомнить, когда последний раз посещал город в летний период и не мог. В экспедиции, лето было самым загруженным временем года. Несколько дней назад его отозвали из Центрального Тянь-Шаня. Тепло не любило тот край, там была своя каменно-ледовая красота, рождающая мощь и размах, которая подавляла и не давала успокоения. В ней Крутов видел спасение своего внутреннего мира, но она не годились для Рая, и значит для спасения человечества.

Андрей был сухощав, жилист. Несмотря на молодость, в его окладистой бороде пробивались, будто заусеницы от стального троса, металлические светлые щетинки, придающие загоревшему лицу вид бывалого бродяги. Выбритая, на азиатский манер голова, во многих местах была помечена короткими шрамами. Их оставила ему бурная жизнь альпиниста и изыскателя.