Читать онлайн Инна Проскуряк - Карта дома

Утро понедельника началось не с кофе, а с упаковки берушей, которую я обнаружила в кармане Лёниного худи. Худи я надела на голое тело, потому что в квартире было холодно, а Лёня в душе пел что-то из «Сектора Газа». И вот я стою босая на кухне, держу в одной руке турку, в другой — этот маленький пластиковый приговор нашей совместной жизни, и думаю: «Сухой остаток, как в бухгалтерии говорили: мой гражданский муж покупает беруши. Чтобы спать рядом со мной».

— Ты храпишь, — сказала я, когда он вылез из душа, щурясь и пахнув хвоей.

Лёня взял у меня турку, потому что я забыла её поставить на плиту и просто стояла с ней как памятник Женщине С Берушами В Руке.

— Я издаю резонирующие звуки, — сказал он с достоинством. — Это акустическая особенность моего носоглоточного аппарата. И кстати, беруши я купил для тебя. Ты во сне разговариваешь.

— Я? Я молчу как рыба! Я вообще во сне святая. Лежу, дышу, никого не трогаю.

— Сегодня в четыре утра ты сказала: «Дима, добавь сиропа, он горький». И потом ещё что-то про Отшельника. Кажется, ты консультировала бармена во сне. Я решил, что это стоит изолировать.

Я села на табуретку и засмеялась. Магнитный енот на холодильнике смотрел на меня с выражением «ну вот, началось». Под ним теперь висели две новые фотографии: мы с Лёней на крыше, где он сказал своё «оставайся», и мама с Сергеем на танго-фестивале — оба в красном, оба сияют. Между ними — старая фотка, где мне восемь лет и у меня нет передних зубов. Лёня повесил её сам. Сказал: «Для баланса. Ты там как маленький Козырь».

Кстати о маме. Ровно в девять утра, когда я наконец налила себе кофе и открыла ноутбук, чтобы проверить паблик, раздался звонок. Видео.

— Ася! — мама сидела на фоне каких-то пальм. — Мы в Сочи! У Сергея здесь конференция по мостостроению, а я хожу на мастер-классы по аргентинскому танго. Ты знала, что в шестьдесят два можно вести в танце? Сергей ведёт. Я за ним как за каменной стеной, только стена танцует.

— Мам, ты в Сочи? Ты же говорила, что у вас билеты в Минск.

— Минск отменился! Там что-то с визами, я не поняла. А в Сочи — солнце! Ты как? Лёня как? Енот как?

— Енот держится. Лёня купил беруши.

Мама замерла. Потом осторожно спросила:

— Ася, у вас всё в порядке?

— Мам, он купил их, чтобы не слышать, как я во сне заказываю у Димы американо. Всё в порядке. Просто мы привыкаем. Спим в одной кровати, делим одеяло, я ворую его худи. Ну, знаешь, как в браке, только без ЗАГСа.

Мама вздохнула. Я прям видела, как она там, под пальмой, подбирает слова.

— Ася, я не давлю. Но мне интересно: вы как-то планируете?..

— Что?

— Ну, дальнейшее. Не в смысле свадьбы, а в смысле вообще. У вас общая жизнь, общая квартира, общий енот на холодильнике. А дальше что?

Я сделала глоток кофе. Честно? Я не знала. У нас всё было хорошо — так хорошо, что мне иногда становилось страшно. Вот честно, страх — он как Повешенный: висишь вниз головой, и мир выглядит иначе, но привыкнуть к этому ракурсу сложно. Мы живём вместе полгода. Лёня сказал «оставайся в любой конфигурации». Я осталась. Но конфигурация — это же не ответ, правда? Это приглашение к диалогу.

— Мам, я таролог, а не футуролог. Давай я тебе как-нибудь расклад сделаю? «Что ждёт твою дочь в личной жизни». Три карты. Если выпадет Башня — перезвоню.

— Ася!

— Шучу. Всё хорошо, мам. Просто я ещё не привыкла, что бывает хорошо. Мне нужно время.

Мама помолчала. Потом сказала неожиданно тихо:

— Я понимаю. Я сама полгода привыкала, что Сергей не исчезнет. Что он утром здесь. Что можно расслабиться. Это страшно — расслабляться. Но ты справишься. Ты мой лучший проект.

— Спасибо, мам. Целую.

— И Лёне привет. Скажи, что беруши — это нормально. Твой папа храпел так, что соседи жаловались. Гены!

И отключилась.

Я сидела над открытым ноутбуком, смотрела на статистику паблика. Пятнадцать тысяч двести подписчиков. Последний пост — про Отшельника в контексте выгорания — собрал двести комментариев. Тарас из Москвы оставил рецензию на мою статью: «Небесспорно, но структура хорошая. Для таролога-самоучки — отлично». Это он так хвалит. Я уже выучила его язык.

В дверях кухни возник Лёня — в новых худи, на которых было написано «404 SLEEP NOT FOUND», и с ноутбуком под мышкой.

— У меня созвон через пятнадцать минут. Ты сегодня в «Жук»?

— Да, у меня клиентка в час. Девочка, кажется. Молодая совсем, двадцать четыре года. Прислала голосовое на четыре минуты, я прослушала только половину, но там было слово «судьба» шесть раз и «он» — одиннадцать. Так что готовься, вечером будет смешно.

— Ты про клиентов рассказываешь так, как будто это сериал, — Лёня налил себе чай. Он принципиально не пьёт кофе, за что я его иногда подкалываю, но на самом деле мне нравится, что турка всегда моя.

— Лёнь, это вообще-то конфиденциально. Я не называю имён. Я просто делюсь абсурдом. Абсурд — он общий.

— Ладно. Вечером расскажешь. Кстати, — он замялся. — Мне сегодня написал Кирилл. Помнишь его?

— Твой бывший коллега? Который считает, что Таро — это для дурочек?

— Он самый. Он в Питере проездом. Предлагает встретиться. Говорит, хочет познакомиться с моей «ведьмой».

Я фыркнула.

— И ты как?

— Я сказал: «Она не ведьма, она консультант с двумя высшими, и если ты при ней скажешь слово "шарлатанство", я не гарантирую тебе целостность твоего скептического мировоззрения».

— Ты так и сказал?

— Ну, примерно. Короче, если ты не против — можем в пятницу втроём поужинать. Будет весело.

— Это ты сейчас иронично или всерьёз?

— Я надеюсь на иронию, но готовлюсь к серьёзному.

Он ушёл в комнату — там, на стеллаже, рядом с кофемашиной, у него оборудовано рабочее место. Я смотрела ему вслед и думала: вот она, «конфигурация». Мы вместе. У нас быт. У нас его друг, который едет знакомиться с ведьмой. У нас мама под пальмой и Сергей, который танцует. У нас паблик, колонка с Анжеликой, проект с Верой Андреевной. У нас целая жизнь, в которой я до сих пор иногда просыпаюсь с мыслью «а не приснилось ли мне всё это».

Допила кофе. Достала колоду из ящика стола — старенькую, потёртую, с пятном от просекко на Императрице. Перетасовала. Вытянула одну карту. Просто так. Для себя. Без вопроса.

Звезда.

И убираю колоду в сумку. Впереди — «Жук», Дима, американо и девочка, которая одиннадцать раз сказала «он». Впереди — новая глава. И кажется, я к ней готова.

На кухне зашипела кофемашина. Лёня снова её включил. Глобус-бар на подоконнике слегка покосился. За окном начинался дождь.

Всё было на своих местах.

В «Жуке» пахло корицей и дождём. Дима за стойкой протирал кофемашину с таким выражением лица, будто она сообщила ему что-то глубоко личное, а он теперь обдумывает. Я повесила мокрый плащ на спинку стула, кивнула ему и сказала:

— Американо. И сироп.

Дима поднял бровь.

— Какой?

Я задумалась. Девочка, двадцать четыре года. Голосовое на четыре минуты. Одиннадцать «он» и шесть «судьба». Тут даже гадать не надо.

— Имбирный. Будет драма.

Дима хмыкнул и взялся за чашку. Я села за свой столик у окна, достала колоду. Императрица блеснула пятном от просекко — кажется, оно стало чуть больше. Может, у неё там своя жизнь, и по ночам она ходит на вечеринки.

Клиентка опоздала на семь минут. Впорхнула — другого слова нет: лёгкое пальто, мокрые кудряшки, огромные глаза, в которых помещалось всё человеческое отчаяние разом. Плюхнулась на стул, смахнула чёлку и выдохнула:

— Я к вам как к последней надежде.

— Ну, — сказала я, — для последней надежды у меня слишком хороший кофе. Давай сначала познакомимся. Я Ася, это карты, это американо. Тебя как зовут?

— Настя. Можно без кофе, я и так на нервах.

— Без кофе на нервах нельзя. Дима сделает тебе какао. С маршмэллоу. Это успокаивает.

Дима, не дожидаясь заказа, уже насыпал какао-порошок. Я мысленно повысила ему зарплату, которую он не получал.

— Рассказывай, — я разложила карты рубашкой вверх. — Только без «я не знаю, с чего начать». Начни с того, из-за чего ты здесь.

Настя шмыгнула носом. И начала. История была такая: есть Он. Назовём его Артём. Артёму двадцать семь, он работает в IT, носит бороду и, цитирую, «смотрит на неё так, как будто хочет что-то сказать, но не говорит». Они встречаются — или не встречаются, тут Настя сама запуталась — уже полгода. Он то ночует у неё, то пропадает на неделю. То пишет «ты моя самая», то сухо отвечает на сообщения. То приходит с вином и говорит, что никого ближе у него нет. То говорит, что «ему нужно личное пространство.

— И я не понимаю, мы вместе или нет? Он меня любит или я просто удобный вариант? И главное, — Настя подалась вперёд, — я боюсь спросить. Потому что если спрошу, он может ответить. И ответ мне не понравится. Понимаете?

— Понимаю, — я кивнула. — Это называется «сидеть на чемодане без ручки»: нести тяжело, бросить жалко, а открыть и посмотреть, что внутри, страшно. Ну что, давай посмотрим, что там у тебя под капотом.

Я перетасовала колоду. Карты скользили привычно, тепло. Перевернула три.

Первая — Верховная Жрица.

— Вот, — сказала я, — смотри. Женщина сидит между двух колонн. Чёрная и белая. Ты сейчас — она самая. Застыла посередине и ждёшь. Чего? Знака. От него. От Вселенной. От кого угодно, лишь бы тебе не пришлось принимать решение самой.

Настя моргнула.

— Это плохо?

— Это не плохо и не хорошо. Это просто факт. Ты ждёшь, что он скажет. А он не говорит. И ты думаешь: «Наверное, я что-то делаю не так». Но Верховная Жрица — она не про действия. Она про внутреннее знание. Ты на самом деле всё уже про него понимаешь. Просто не хочешь себе в этом признаваться.

Я перевернула вторую карту. Рыцарь Кубков. Перевёрнутый.

— Ну вот он, твой Артём. Рыцарь Кубков — это романтик, красавчик, весь в чувствах. Но в перевёрнутом положении он означает примерно следующее: человек, который обещает больше, чем может дать. Эмоциональные качели. Он сам не знает, чего хочет, но очень красиво это оформляет. «Ты моя самая» — это он умеет. А быть рядом в понедельник утром — это уже сложнее.

— Господи, — Настя прижала ладонь ко рту, — это же он. Просто он. Вы даже не знаете его, а как будто описали.

— Я не описывала, — я пожала плечами. — Карты показали, я перевела с таросьего на человеческий. Давай третью.

Третья карта — Восьмёрка Мечей.

Я присвистнула.

— Слушай, у меня для тебя две новости. Первая: ты в ловушке. Восемь мечей вокруг женщины, глаза завязаны. Но посмотри, — я развернула карту к ней, — мечи не касаются её. Они просто стоят. Она могла бы выйти. Но не выходит, потому что с завязанными глазами проще. Не видишь выхода — можно не идти.

— А вторая новость?

— Ты сама себе завязала глаза. Не он. Не Артём. Ты.

Настя замолчала. Дима поставил перед ней чашку с какао — маршмэллоу плавали сверху белыми облачками. Она машинально взяла её, отпила. Потом посмотрела на меня.

— И что мне делать?

— Спросить.

— Что?

— Спросить у него прямо. «Мы вместе или нет? Чего ты хочешь?» И быть готовой услышать ответ. Любой.

— А если ответ мне не понравится?

— Тогда ты снимешь повязку, — я постучала по Восьмёрке Мечей. — С завязанными глазами жить можно. Но довольно неудобно. Особенно если в квартире есть углы.

Она засмеялась. Сквозь подступающие слёзы, но засмеялась. И я вдруг вспомнила себя — не то чтобы в двадцать четыре, а скорее в двадцать девять, когда я ушла из банка в никуда с потрёпанной колодой и ощущением, что земля уходит из-под ног. Я тогда тоже сидела и ждала знака. А знак не пришёл. Пришлось прыгать самой.