Читать онлайн Вадим Сотов - Код Апис

Эта книга не просит, чтобы вы ей поверили.

Она просит только об одном — не спешить с выводами.

Если вам покажется, что перед вами книга о пчёлах, дочитайте её до конца.

Если вам покажется, что вы уже знаете ответы, попробуйте хотя бы на время забыть их.

Некоторые книги сообщают информацию.

Некоторые меняют взгляд.

Разница между ними становится понятна только после последней страницы.

Возможно, закрыв эту книгу, вы не согласитесь со всем, что прочитали.

Это нормально.

Но если хотя бы однажды после неё вы посмотрите на пчелу, мёд, собственную семью или окружающий мир иначе, чем смотрели раньше, значит, путешествие уже началось.

И ещё.

Не пытайтесь искать здесь инструкцию.

Пчёлы не оставили человеку инструкцию. Они оставили пример.

Всё остальное каждый открывает самостоятельно.

За пасекой, в тени старой ивы, я расстилаю ткань. На место улья, который я сейчас буду разбирать, сразу ставлю новый корпус с рамками.

Рамку за рамкой я вынимаю из старого улья, несу к ткани и резко встряхиваю одним движением сверху вниз. Пчёлы облаком срываются с сот, падают, снова взлетают, низко кружат над тканью — плотная, дрожащая в воздухе масса. Гул стоит такой, что заглушает даже ветер в листве ивы.

Одна за другой, рамка за рамкой — так стряхиваю весь улей.

Летающие пчёлы поднимаются столбом и улетают. Не туда, куда я поставил их вместе с тканью, — туда, где секунду назад стоял старый улей. К новому улью, который я поставил на старое место. Они не помнят улей — они помнят точку в пространстве — координату, к которой возвращались тысячу раз до этого дня, а не сам улей.

На ткани остаются другие — тяжёлые, суетливые, не поднимающиеся в воздух. Пчёлы-трутовки. Топчутся на серой поверхности ткани, натыкаются друг на друга, расползаются по краям, в траву.

Я сворачиваю работу, когда солнце садится за иву. Ткань остаётся лежать в траве до утра — вместе с тем, что на ней осталось.

Утром прохожу мимо и вижу — в стороне от ткани, там, где трава гуще и ниже пригибается к земле, — плотный маленький клубок. Не трутовки — молодые, лётные, судя по светлому, ещё не жёсткому хитину. Как они там оказались, минуя и старое место, и новое, — непонятно. Два десятка, может, чуть больше. Сбились вместе, почти у самой земли, между стеблями.

Смотрю сверху, думаю — отдохнут, разберутся, поднимутся. Пчела не картошка, крылья есть у каждой.

Ухожу.

Возвращаюсь через день — ночью был дождь, крупный, косой, с ветром, слышно было, как он стучит по крыше дома. Клубок там же. Промок насквозь, потемнел, вжался в траву ещё плотнее, чем вчера. Не расползлись. Сидят.

Трогаю край клубка пальцем — холодный. Внутри что-то едва шевелится: не крылья, а просто медленное, тяжёлое движение множества тел, пытающихся согреть друг друга теплом, которого почти не осталось ни у одного из них по отдельности.

Ещё один день. Дождь прошёл, солнце сушит траву — а они всё там же. Голодные, холодные, слабые — и упрямые, как будто внутри каждой из них что-то решило не сдвигаться с этого места, что бы ни случилось.

Я долго стою над ними. Потом иду за пустым корпусом, приношу его и ставлю рядом, в тени.

Собираю их руками — просто горсточкой, как собирают землю или песок, только эта горсточка тёплая от моих ладоней и едва шевелится. Пересыпаю на дно нового улья, между рамками. Совсем маленькая кучка на дне большого пустого дома — без матки, без запаса, без единого шанса, который можно было бы просчитать заранее.

— Хотите жить — вот вам дом, — говорю вслух, подставляю рамку с мёдом, чтобы было чем пропитаться, хотя рядом нет никого, кому можно было бы это объяснить.

Закрываю крышку и ухожу, уже не оборачиваясь.

Код, который всегда был рядом

«Иногда самые большие тайны находятся не в космосе, а в цветке, над которым только что пролетела пчела.»

Утром, о котором я рассказал в прологе, я ещё не знал, что горстка замёрзших пчёл в траве однажды заставит меня пересмотреть почти всё, что я думал о государстве, о разуме и о том, откуда берётся порядок. Тогда я просто хотел их спасти. Понимание пришло позже — и не сразу, а по частям, как приходит всё, что стоит понимания.

Вот это понимание, коротко, до того как мы пойдём в детали.

Есть распространенное допущение: порядок нуждается в руководителе. Разум требует центра — мозга, штаба, кого-то одного, кто собирает информацию, принимает решение и раздаёт команды. Сила течёт сверху вниз, от того, кто главный, к тем, кто выполняет. Это допущение настолько привычно, что воспринимается не как гипотеза, а как факт природы.

Медоносная пчела, Apis mellifera, устроена иначе — и это не метафора, а зафиксированная биология.

У пчелиной семьи нет центра управления. Матка не отдаёт команд — у неё физически нет для этого механизма: её задача сводится к откладке яиц, и в критической ситуации семья способна вырастить новую матку из обычной личинки, изменив её рацион на маточное молочко: с момента выбора личинки до появления новой матки проходит около 16 дней, но у семьи есть лишь около шести дней после последней снесённой яйцеклетки, чтобы успеть выбрать личинку подходящего возраста. Ни одна отдельная рабочая пчела не владеет информацией о состоянии всего улья. И тем не менее пятьдесят-шестьдесят тысяч особей (в одном килограмме пчёл порядка 10000 особей) с мозгом размером с маковое зерно совместно решают задачи, которые требовали бы развитого централизованного управления, будь они возложены на одного исполнителя: строят соты с отклонением угла в доли градуса, поддерживают температуру расплода на уровне 34–36 °C независимо от температуры воздуха снаружи, распределяют между собой добычу нектара, воды и прополиса без диспетчера — и, что особенно хорошо изучено, выбирают новое место для роя буквально голосованием. Этот механизм — его называют swarm intelligence, рой-интеллект, — подробно описан энтомологом Томасом Сили в его многолетних наблюдениях за роями: разведчицы независимо друг от друга находят несколько кандидатных мест, докладывают о находке танцем, и чем активнее танец — тем убедительнее сигнал; спор разрешается не приказом, а постепенным перетягиванием большинства на одну сторону.

Порядок, который в итоге возникает, не спущен сверху — он вырос снизу, из огромного числа простых взаимодействий между простыми элементами: пчела реагирует на феромон, на танец, на вибрацию соседки, а не на распоряжение. Плотность этих локальных связей — а не наличие центра — производит то, что снаружи выглядит как разумное, скоординированное поведение целого организма. Это явление изучается не первое столетие: сам термин «суперорганизм» применительно к пчёлам предложил ещё энтомолог Уильям Мортон Уилер в начале XX века, задолго до того, как теория сложных систем оформилась как отдельная дисциплина.

Это был первый фрагмент Кода Апис, который я сумел распознать. Устройство пчелиной семьи никогда не было тайной — человек наблюдает его тысячи лет. Тайной оставалось другое: почему мы так редко замечаем закон, лежащий у нас перед глазами. Мы привыкли искать порядок в центре — в руководителе, штабе, вертикали, едином замысле. Пчелиная семья показывает иную возможность: сложное и согласованное целое может возникать из множества локальных связей, даже если ни один участник не владеет всей картиной. Тогда я ещё не понимал, что это лишь начало.

Эта книга — не о том, что пчёлы удивительны, хотя биологически это действительно так. Она о том, есть ли у закона, управляющего пчелиной семьёй, более широкое применение: к муравейникам и колониям термитов, где похожий принцип децентрализованной координации описан не хуже; к нейронным сетям, где отдельный нейрон не «знает» ничего, а мышление возникает из плотности связей между миллиардами таких нейронов; и, в конечном счёте, к человеческим системам — командам, организациям, обществам, — где вопрос централизации и децентрализации решается интуитивно, а не на основе того, что на самом деле работает в природе. Ответа на этот вопрос книга не навязывает. Она собирает доказательства и оставляет читателю решить, что с ними делать.

Как читать эту книгу

Двадцать две главы сложены в шесть частей — построены не как энциклопедия, где каждая глава самостоятельна, а как связанная аргументация, нарастающая от части к части. Начнём с пчелы как физического объекта наблюдения — той, что известна всем и по-настоящему не известна почти никому, среди пчеловодов существует миф, что для познания пчелы человеку не хватит и жизни, поэтому все настаивают, что пчеловождением лучше заняться чуть раньше чем на пенсии. Дойдём до семьи как целостной системы, принимающей решения. Закончим тем, что этот принцип может означать для человека — не для улья, а для того, как он строит команды, организации и собственные решения.

В каждой части есть голос практикующего пчеловода — не как иллюстрация для оживления текста, а как источник наблюдений, часть из которых пока не описана в научной литературе именно так, как их видит человек, работающий с ульями каждый день. Всё, о чём пойдёт речь, я наблюдал лично, на своих пасеках, без каких-либо специальных условий, гарантирующих результат заранее.

«Мы привыкли смотреть на пчелу сверху вниз. Возможно, пришло время посмотреть на неё снизу вверх.»

Спросите любого ребёнка, как выглядит пчела, и он нарисует одно и то же: округлое жёлтое тело в чёрную полоску, два прозрачных крыла, усики, улыбка — почти всегда улыбка, хотя у настоящей пчелы улыбаться физически нечем. Этот образ настолько устойчив, что кочует из мультфильмов в логотипы, из логотипов в детские книжки, из книжек — обратно в голову взрослого, который уже забыл, когда последний раз видел живую пчелу вблизи и видел ли вообще в жизни.

Настоящая пчела, если взять её в руки — а я держал их в руках тысячи раз и продолжаю делать, — почти никогда не жёлтая. Медоносная пчела, Apis mellifera, существует в десятках подвидов, и цвет у них разный: от почти чёрного (взрослая, старая пчела), как у тёмной европейской пчелы, до светло-коричневого с рыжеватым отливом, как у итальянской. На своих пасеках мы держим пчёл ближе к тёмному, серо-коричневому спектру это так называемые пчёлы Карпатской породы или её "сестра" породы Карника — их тело покрыто густым ворсом, приглушающим любой цвет до пыльного, нейтрального тона, исключения бывает пчёлы породы Бакфаст, они иногда немного рыжее и то не всегда. Первое, что удивляет любого, кто впервые заглядывает в улей, — насколько эти пчёлы неяркие. Ни у одной нет того контрастного, тревожного жёлто-чёрного узора, который рисуют дети.

Этот узор, ярко-жёлтый в резкую чёрную полоску, — на самом деле принадлежит не пчёлам, а осам и некоторым видам шершней. И это не случайность внешности, а эволюционная стратегия, которая называется апосематизм — предупреждающая окраска, сигнал «не тронь меня, будет больно». Оса может жалить многократно и выживает после этого, поэтому ей выгодно быть заметной: чем ярче сигнал, тем реже хищник рискует проверить его на практике. У медоносной пчелы стратегия другая. Рабочая пчела жалит один раз в жизни и поверьте "знает", что после этого умрёт — её жало устроено с зазубринами, застревает в коже, отрывается вместе с желудочно-кишечным трактом, и пчела гибнет в течение нескольких часов после этого. Ей физиологически не выгодно быть яркой мишенью, она очень занята: смерть от каждого использования единственного оружия — это не то, что стоит рекламировать издалека. Поэтому природа наградила пчелу приглушённой, почти незаметной окраской, а яркую предупреждающую раскраску мы по ошибке присвоили именно ей — просто потому, что оса и пчела похожи по силуэту, и человеческий глаз, не разбирающийся в энтомологии, давно слил два разных существа в один узнаваемый образ.