Комната 1407 - страница 2

Денью уже приложил ключ-карту, когда Нои поймала его за руку.

— Подожди.

Она подошла к двери сама. Постучала. Три раза, костяшками, негромко. Потом наклонилась к щели и сказала по-тайски — вежливо, как говорят старшим:

— ขออนุญาตนะคะ. Простите, мы войдём. Мы ненадолго. Мы никого не обидим.

Денью смотрел на неё с ключом в руке.

— Это кому?

— Тому, кто там живёт, — сказала Нои. — В пустую комнату нельзя входить без стука. Особенно в отеле. Никогда не знаешь, кто там остался от прошлых гостей. Мама так учила.

Денью кивнул. Помолчал. Потом тоже постучал — три раза — и сказал по-русски, серьёзно, глядя на дверь:

— Добрый вечер. Мы с миром.

Нои фыркнула. Он открыл.

Внутри было чисто, прохладно и пусто. Большая кровать. Шкаф. Маленькая кухня. Балкон с видом на море, на котором уже зажигались огни. Всё обычное.

Только одно было странным, и Нои увидела это сразу.

Напротив кровати, во всю стену, висело зеркало.

Огромное, в тёмной деревянной раме, старое — совсем не подходящее к новой мебели. Оно отражало кровать целиком. Каждую подушку. Каждую складку на покрывале.

У тайцев нельзя ставить зеркало напротив кровати. Это знает любой ребёнок. Мама говорила ей это сто раз: душа ночью выходит из тела, видит себя в зеркале, пугается — и не может вернуться. Или кто-то другой видит тебя через зеркало, когда ты спишь.

Нои остановилась на пороге.

— Что? — спросил Денью.

— Зеркало.

Он посмотрел. Потом на неё.

— Плохо?

— Очень, — сказала Нои тихо.

Денью ничего не стал спрашивать. Не стал говорить «это суеверие». Он поставил чемоданы, подошёл к шкафу, достал запасное покрывало — большое, плотное, — и завесил им зеркало целиком. Аккуратно, чтобы ни одного уголка стекла не осталось открытым. Подоткнул края за раму.

Потом вернулся к ней.

— Так лучше?

Нои кивнула. Почему-то у неё щипало в глазах — не от страха. От того, что он даже не спросил почему.

— Ты не веришь в это, — сказала она.

— Ты веришь, — ответил Денью. — Мне этого достаточно.

* * *

Они поели прямо на полу у балконной двери — курица из «Севен», клейкий рис, её зелёный чай со льдом, его кола. Нои ела мало — она всегда ела мало, когда волновалась, — и Денью молча подкладывал ей лучшие куски. Без лука. Без чеснока. Он помнил.

— Ты похудела, — сказал он.

— Ты тоже.

— Я — от тоски. А ты?

— Тоже от тоски, — сказала Нои. — И от работы.

Он взял её руку. Посмотрел на ладонь — бледную, с тонкими пальцами.

— Голова кружится?

— Иногда.

— Таблетки пьёшь?

Нои поджала губы.

Денью вздохнул. Не стал ругаться. Он вообще за этот год научился не ругаться — она это заметила. Он просто поднёс её ладонь к губам и поцеловал.

— Четырнадцать дней, — сказал он. — Четырнадцать дней ты ничего не носишь, никуда не ходишь пешком, если устала, и ешь три раза в день. Это не просьба. Это мой ультиматум.

— Ты меня не контролируй.

— Я тебя не контролирую. Я тебя люблю. Это разное. — Он подумал. — Хотя иногда похоже.

Нои рассмеялась. Впервые за весь вечер — по-настоящему.

* * *

Потом она пошла в душ, а он сказал: «Подожди».

Она стояла под горячей водой, уставшая так, что дрожали колени, — смена, такси до аэропорта, аэропорт, лифт, — и вдруг почувствовала, как сзади открылась дверца душевой.

— Денью!

— Ты еле стоишь, — сказал он серьёзно. — Я видел. Повернись.

Она хотела возмутиться. Хотела выгнать его. А вместо этого почему-то повернулась.

Он мыл ей волосы. Медленно, осторожно, как будто это было что-то очень хрупкое и очень дорогое. Пальцы скользили по её голове, по затылку, разминали шею — там, где за смену всегда собиралась боль. Шампунь пах кокосом. Вода шумела. Нои закрыла глаза и прислонилась к нему спиной, и ей было так хорошо, что хотелось плакать во второй раз за день.