Читать онлайн Виктория Утам - Консильерита. Книга 2

Ночной Сеул задыхался от собственной плотности, и выцветший оранжевый тент уличной забегаловки, забившийся в узкую щель между безликими стеклянными высотками, казался единственным убежищем от этого бетонного пресса. Внутри пахло раскалённым на старой плитке кунжутным маслом, дешёвым алкоголем и едким паром от бурлящего чана с рыбными отварами.

Пространство под брезентом было крошечным до клаустрофобии: низкие, шаткие пластиковые табуреты, липкие от многолетнего жира столы и одинокая голая лампочка под потолком, которая качалась от сквозняка, швыряя по углам рваные, грязные тени. Этот тесный, прокуренный полумрак жил по своим законам, отрезанный от остального мира тонкими стенами из плотного полиэтилена.

А прямо за провисшим брезентом, всего в паре шагов, ворочался безразличный многомиллионный гигант. Внутрь просачивался лишь глухой, утробный гул мегаполиса — шуршание шин по влажному июньскому асфальту, далёкий вой сирен и глухой рокот надземной эстакады метро. Сквозь мутные, исцарапанные пластиковые окна палатки Сеул казался размытым и чужим: фары пролетающих мимо такси резали темноту неоновыми вспышками, а гигантские медиафасады небоскребов заливали улицу холодным, фальшивым светом, который бессильно увязал в удушливой ночной духоте.

Хозяйка уже готовилась к закрытию, лениво смахивая грязным полотенцем крошки прямо на затоптанный пол, когда в проходе появилась молодая женщина. Высокая для кореянки, она обладала странной, нездешней и глубокой, чуть уставшей красотой. Темно-русые волосы были стянуты в тугой высокий хвост, а узкие потёртые джинсы и водолазка ярко-красного цвета резко разрезали полумрак забегаловки.

Женщина замерла на мгновение, давая глазам привыкнуть к тени после неонового уличного света, и принялась шарить взглядом по опустевшему залу. Хозяйка смерила гостью равнодушно-недовольным взглядом, сделала какие-то свои выводы и махнула в сторону дальнего угла, под самое пластиковое окошко:

— Вы к этому? Долго же вас несло. Я уж думала в полицию звонить. Дружок-то его давно сбежал, а этот… Прогнать бы в шею, да одет слишком прилично, связываться не хочется.

Не говоря ни слова, женщина прошла между пустыми табуретами. За указанным столом сидел мужчина, пьяно уткнувшись щекой в согнутую руку. Она резко тронула его за локоть:

— Вставай, Кан Тэ-хён. Пошли.

— А-а?.. — протянул тот, перекатывая голову на другую сторону и болезненно щурясь на яркую водолазку. — Ты кто?.. — И вдруг его лицо расплылось в глупой, блаженной улыбке. — Лин-на-я… Ты всё-таки пришла…

— Не смей меня так называть, — отрезала она, и в голосе звякнул лёд. — Вставай. Не тащить же мне тебя на себе.

Чтобы ускорить процесс, она жёстко ткнула его коленом в бок. Кан Тэ-хён лишь глухо, невнятно застонал, но даже не попытался подняться.

Пришлось ей всё-таки взваливать его себе на плечо.

Какой бы высокой и крепкой она ни была, под весом крупного мужчины она едва не согнулась вдвое. С трудом удерживая равновесие, она попыталась заставить его переставлять ноги и не наваливаться всем телом, но Тэ-хён лишь пьяно икнул. Обхватив её за плечи, он уткнулся носом в тёмно-русую макушку и шумно втянул воздух.

— М-м, Лин-на… — промычал он, обдавая её запахом соджу. — А ты знаешь, что я… я, кажется, тебя любу… люблу…

Язык не слушался, и он так и не смог выговорить последнее слово.

— Дурак ты, Кан Тэ-хён, — с какой-то особенной, злой печалью выдохнула женщина и потащила его к выходу. У самого бордюра, тускло поблёскивая в свете фонарей, их уже поджидало такси с заведённым мотором.

На пороге Тэ-хён умудрился обернуться. Неуклюже взмахнув свободной рукой, он крикнул в глубину палатки:

— Спасиба, аджумма!..

— Тьфу на тебя, — махнула полотенцем старуха. — Напился же, бедолага… Хоть бы девку свою пожалел.

— Она не моя, — промямлил Тэ-хён, пока женщина тащила его через тротуар к такси. — Но она мне нравится. Что бы там Пан-сок ни говорил… я люблю её больше, чем он свою.

— Дурачьё… Любите-то вы одну и ту же, — проворчала вслед уходящей паре хозяйка, но её слов уже никто не услышал.

Тяжёлая брезентовая штора за их спинами захлопнулась, разом отрезав душный кокон забегаловки от холодного сияния ночного Сеула.

Пожилая хозяйка устало опустилась на низкий пластиковый табурет, положив серую от жира тряпку на колени. Сил убирать не было. В голове до сих пор крутился пьяный, яростный спор, который двое ночных посетителей вели тут битый час — глупый спор о том, чего на самом деле хотят женщины.

— Эх, мужчины, мужчины… — с горечью прошептала она в пустой зал. — Какие же вы дураки. Не нужны нам ни герои, ни спасатели, ни мешки с деньгами. Эта твоя Лин-на, может, и сама себя спасти способна. Да только с чем она останется, когда спасётся?

Женщина обвела обречённым взглядом своё заведение.

— Придут, наобещают всего, хвост распушат, а потом ищи-свищи их. А баба одна кукует. А мы ведь этого до смерти боимся. — Она вздохнула. — Не подвиги твои ей нужны. Ты приди, обними её и скажи вместо этого привычного «люблю»: «Я здесь. И я с тобой. Даже если не ждёшь».

Старуха со стоном распрямила натруженную спину и поплелась за стойку. Кроме неё эту грязь никто не разгребет. А завтра наступит новый день, и к ней снова придут точно такие же горестные пьяницы, заливать соджу и макколи своё уязвлённое эго.

Снаружи глухо хлопнула дверца машины, и такси плавно влилось в неоновый поток сеульских улиц.

На заднем сиденье Тэ-хён глубже уткнулся носом в красное плечо женщины. Его губы едва шевелились, а дыхание обжигало ей шею, когда он едва слышно прошептал в полузабытьи:

— Я здесь… И я не уйду. Даже если ты меня не ждешь.

— Я здесь… И я не уйду, — едва слышно простонал Тэ-хён.

— Да здесь я, здесь, — раздался над головой мягкий, но уверенный голос. — Десятый раз уже спрашиваешь.

Чья-то ладонь в его руке дрогнула, пытаясь высвободиться. Он попытался удержать её — слабо, жалко, но пальцы не слушались. В затуманенном мозгу забился тревожный звоночек: что-то было не так. Не те интонации. Не тот ритм.

— Нет, — вдруг понял он, с трудом ворочая пересохшим языком. — Не «здесь я». А «я здесь». Я не уйду!..

— Конечно, не уйдёшь, — отозвалась она. — Ты же голову от подушки оторвать не можешь.

Голос был мучительно знакомым. Но не её.

Тэ-хён собрал остатки сил, пытаясь приподняться, но прохладные пальцы бережно, но настойчиво вернули его обратно. К горящему лбу прикоснулась влажная ткань — и пульсирующая боль в висках, словно неохотно отступив, начала стихать. В этот момент он готов был лежать так вечно: не двигаясь, не дыша. Любая попытка подумать отзывалась в теле противной тошнотой и ломотой.

От прикосновений женских рук становилось легче. Закрыв глаза, он по-детски прижался щекой к чужой ладони, отчаянно ища утешения.

— Как хорошо… Спасибо, что пришла.

— Тэ-хён, ты ведёшь себя как малолетка, — вздохнула она.

В этой привычной строгости и лёгкой хрипотце от недосыпа он наконец узнал Хан-ну. Тэ-хён резко открыл глаза и на этот раз уже не позволил уложить себя обратно.

— Ты?.. Что ты здесь делаешь?

— Вот блин, — фыркнула она, отворачиваясь к тазику с водой. — Так и знала, что всё закончится именно этим. Зачем пил, раз не умеешь? Да ещё и в одиночку.

— Я не один… С другом был, — пробормотал он, тщетно пытаясь склеить осколки вчерашнего вечера.

— А-а, с тем самым, который отвечал по твоему телефону? — съязвила Хан-на. — Приятный голос. И очень, знаешь ли, заботливый.

Тэ-хён на мгновение замер, переваривая информацию:

— Так это ты мне звонила?

И в эту секунду он почувствовал, как сердце рвётся пополам — от дикой смеси облегчения и резкой, выжигающей боли.

Преодолевая тошноту и тяжёлое вертиго, Тэ-хён сел. Бросил взгляд на телефон. В последних звонках значилось «Мой босс» — именно так у него была записана Хан-на.

Под ногами тускло поблескивали крашеные деревянные половицы. Он сидел на кожаном диване в холле её дома. Прямо перед ним были распахнуты французские двери, ведущие в сад, который казался умытым и обновлённым после ночной грозы.

Это была её личная крепость на окраине Сеула. Терраса во французском стиле, густой запах влажной земли и цветущего жасмина, и оглушительная тишина, в которой, казалось, можно расслышать, как раскрываются бутоны.

Вчера вечером звонила не Лин-на. Звонила Хан-на. Это ей Пан-сок ответил, когда у самого Тэ-хёна не хватило сил даже сдвинуть ползунок на экране.

— Зачем ты звонила? — спросил он, мучительно подавляя подступивший к горлу ком.

— Ты пропал. Ни звонков, ни сообщений — три недели тишины. Я начала беспокоиться, — Хан-на сидела в кресле напротив, как всегда спокойная и собранная.

Солнечный луч, пробившийся сквозь ажурную занавеску, замер у её ног, едва касаясь мысков простых домашних туфель. На ней были джинсы и свободная льняная рубашка цвета морской волны с небрежно закатанными до локтей рукавами.

Тэ-хён судорожно сглотнул, цепляясь за ускользающую мысль. Вчера она была в тех же самых джинсах. Но сверху была другая вещь. Тонкая водолазка красного цвета. «Ярко-красного, не бордового», — поправил он самого себя.

Как он мог так ослепнуть? Лин-на никогда, ни при каких обстоятельствах не носила ничего, кроме чёрного и вишнёвого. Это было её личным манифестом, её визитной карточкой. Как его воспаленный мозг вообще мог предположить, что гордая, недосягаемая Лин-на снизойдет до того, чтобы собирать его, мертвецки пьяного, по дешевым уличным забегаловкам? Идиот. Какой же он идиот…

Теперь он боялся посмотреть Хан-не прямо в глаза. Знал: она всё поняла, но опускаться до банального унижения или расспросов не станет. Тэ-хён буквально кожей чувствовал её взгляд — твёрдый и спокойный, без тени брезгливого осуждения или наигранного сочувствия. От этого становилось только хуже. Он отчаянно пытался вспомнить, что именно наговорил ей в беспамятстве.

— Я сильно буянил? — спросил он, прощупывая почву.

— Нет. Если не считать того, что мне пришлось тащить тебя через весь сад, а на пороге ты рухнул лицом в мой любимый розовый куст и сломал его.

Тэ-хён зажмурился и закрыл лицо руками. Комната снова качнулась, вертиго накатило с новой силой.

— Прости… Это ужасно.

Он бегло оглядел себя. Вчерашняя одежда была перепачкана землей, локоть ныл от тупой боли. И тут в памяти болезненной вспышкой всплыл кусок ночи: то, как он, шатаясь, навалился на женские плечи, абсолютно уверенный, что держится за Лин-ну. Всплыло то мимолетное, острое ощущение абсолютного счастья, которое оказалось фальшивкой.

— И больше ничего? — едва слышно прошептал он.

Хан-на не спеша закинула ногу на ногу и сцепила пальцы в замок на колене. Качнулась вперёд, словно взвешивая на невидимых весах, стоит ли продолжать этот разговор.

— Потом ты свалился на диван…

Тэ-хён едва заметно кивнул. Это хотя бы совпадало с его собственными обрывками воспоминаний.

— …пытался поймать мою руку. Просил не уходить. Умолял просто посидеть рядом.

Внутри у Тэ-хёна всё сжалось в тугой холодный узел. Он замер, боясь дышать.

— И сказал, что любишь…

Она произнесла это тихо, почти шёпотом. Словно искренне боялась, что эти слова, сорвавшись с губ, могут взорваться и разнести к чертям их хрупкое утро.

Тэ-хён замер, боясь дышать. Память обожгла внезапным видением: вчера вечером Пан-сок взял его звенящий телефон и, криво усмехаясь, бросил в трубку: «Позаботьтесь о нём. Он вас так любит». Но Тэ-хён был уверен, что на том конце Лин-на!