Кормилица - страница 3

— Чего?

— Ничего. Ступеньки у вас кривые.

— Я в курсе.

— Могу поправить. Я по дереву могу. Я вообще всё могу, кроме как с людьми разговаривать.

— Это я уже заметила.

— Ну вот. — Он закинул шланг в кузов. — В субботу приеду, доски привезу. Денег не надо. Мне Любовь Пална три года в долг чистить разрешала, пока я с разводом разгребался. Долг есть долг.

— Вы тоже?

— Чего я тоже?

— Разводились.

— Все разводятся. — Он надел очки. — Это как грипп. Один раз точно переболеешь.

И уехал, и цистерна ревела до конца линии, и Буран сидел в кабине и смотрел в заднее стекло на Маринин забор, а не на нас. Ксюша подождала, пока мотор стихнет.

— Мам. Он на тебя пялился.

— Не говори «пялился».

— А как говорить?

— Никак не говорить. Иди картошку чисти.

Вечером мы сидели на террасе, комары жрали так, что Ксюша намазалась Любиным средством по самые уши, и она рассказывала, что у Лизы Моргуновой из её класса родители тоже развелись и теперь у Лизы два дня рождения, и это выгодно. У Марины горело одно окно, кухонное, и в окне иногда проходила тень, широкая и низкая, а за ней другая, высокая и худая. Тёма, значит. Так я его сегодня и не увидела.

А за забором поволокли. Звук был такой, какой бывает, когда по полу тащат мешок картошки, мокрый и тяжёлый, который цепляется за каждую доску. Он тянулся долго, с остановками, затем стих и пошёл снова, уже глуше, уже из дома, и я сидела с кружкой и слушала, как у соседки за стеной волокут по комнатам мешок.

— Мам, это что?

— Тётя Марина компост таскает. У неё земля пух.

— А почему ночью?

— Чтобы днём не жарко.

Ксюша приняла это и ушла стелить. Я посидела ещё, докурила сигарету из Любиной тумбочки, хотя три года не курила, и перед сном пошла к бане, которая стояла в дальнем углу участка, у самого забора с Мариной, потому что не помнила, закрыла ли там окно.

Окно было закрыто. Земля у бани, с той стороны, где забор, была мокрая, чёрная, и мокрое шло из-под досок с Марининой стороны широким языком и кончалось в полуметре от моего крыльца. Дождя не было две недели, это я знала точно, потому что две недели смотрела прогноз и думала, в чём везти Ксюшу. Я ткнула в мокрое носком тапка, и тапок провалился, и из-под него пошёл тот же запах, что от Марининого платка.

Я вытерла тапок о траву и сказала себе, что это станция, что Тёмка-дурак сливает за хозблок, а завтра же надо сказать Марине, потому что это уйдёт в скважину.

— Мам! — Ксюша стояла в окне спальни в одной футболке. — Там кто-то ходит за забором.

— Это тётя Марина. Ложись.

— Она в темноте ходит.

— Ей не надо света. Она тут тринадцать лет. Ложись, я иду.

4–10 июля

— Куда? — спросил Артём.

Это было первое слово, которое я от него услышала за неделю, и сказал он его в землю, не поднимая головы. Он стоял у моей калитки с тачкой, полной чёрной жирной массы, от которой шёл пар, и на нём были тёмные очки и серая толстовка с капюшоном, надвинутым до бровей, при том что термометр у террасы показывал двадцать девять. Марина с утра ходила по линии и стучалась во все калитки подряд: «Бери, у меня много, у меня земля пух, Тёма привезёт». И Тёма возил. Я была у него, по моим подсчётам, четвёртой.

— Вот сюда, к грядке. Тём, ты чего в толстовке? Сдохнешь же.

— Нормально.

— Сними хоть капюшон.

— Голова болит.

Он вывалил тачку, разровнял лопатой, не глядя на меня, и покатил пустую тачку обратно, и на ходу сорвал с газона у калитки стебель одуванчика и сунул в рот. Не в зубы, как мальчишки держат соломинку, а в рот, и жевал. Губы у него были сухие, с белым налётом в уголках, таким, какой бывает у людей на капельнице, когда они сутки не пили. Я подумала, что парню тридцать три, что он полгода сидит дома с матерью без работы и что это не моё дело.