Кот мельника - страница 2

Конец наступил не от голода, а от слепой жестокости. Я крался за вонючей телегой мясника, вынюхивая, не упадет ли обрезок. Не услышал тихого шороха из-за забора. Удар в бок был оглушительным – не лапа, а палка. Дети, большие и злые, с визгом набросились на «воришку». Я рванул прочь, адская боль пронзала ребра при каждом прыжке. За мной гналась свора дворняг, подстрекаемая детским смехом.

Я бежал, захлебываясь, петляя по дворам. Один из псов, самый быстрый и наглый, догнал и вцепился зубами в основание хвоста. Я взвыл от боли и ужаса, вырвался, оставив клок шерсти и кожи в его пасти, и в панике прыгнул через низкий забор. Не рассчитал. Упал не на ноги, а на бок, с глухим стуком ударившись о камень. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли черные пятна. Я пополз, волоча заднюю лапу, которая отказывалась слушаться. Запах крови – моей крови – манил псов. Их лай становился все ближе.

Я забился под разваливающийся сарай, в стог промокшего, прелого сена. Боль и холод сплелись в один бесконечный спазм. Дрожь стала мелкой и непрерывной. Мысли замедлялись. Вспоминалось странное: запах свежеспиленной сосны на даче, тепло лампы над рабочим столом… вкус горячего супа, которого не будет никогда. Система давала сбой, выдавая рандомные файлы из архива памяти.

Я уже почти не чувствовал ничего, когда услышал шаги. Тяжелые, размеренные. Они остановились рядом. Я приоткрыл глаз, увидел только грубые кожаные сапоги, забрызганные грязью и белой пылью. Мукой. Мельник. По запаху. Не городской смрад – запах зерна, камня, речной воды и чего-то старого, пыльного, похожего на пергамент.

Сапоги присели на корточки. Тихий вздох.

– Ну и видок, – произнес низкий, хрипловатый голос. В нем не было ни брезгливости, ни сюсюканья. Была констатация факта. – Кончаешься, братец.

Рука в грубой рукавице протянулась. Я ждал удара. Но пальцы, удивительно ловкие и осторожные, ощупали мои бока, шею, остановились на ране у хвоста и неестественно вывернутой лапе.

– Собаки… и палкой, – пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме нейтральности – холодное, тихое неодобрение. – Жив еще. Чуть-чуть.

Следующее, что я помню – это качка. Я был завернут в его грубый холщовый плащ, меня несли куда-то, прижимая к теплой, твердой груди. Потом – резкая перемена. Холод и сырость сменились сухим, пыльным теплом. Запах крови и страха вытеснил сложный, многослойный аромат: горящие дрова, вареная крупа, сушеные травы, дерево, камень и вездесущая мучная пыль.

Меня положили на старую овчину у огня. Жар обжег кожу. Ко мне поднесли миску. Теплое молоко с крошками хлеба, пропитанными жиром. Инстинкт рванулся вперед. Но разум заставил замереть. Осторожно. Протокол «Доверие» не инициализирован.

Надо мной склонилось лицо старика. Изрезанное морщинами, с густыми седыми бровями и пронзительными глазами цвета речного омута. Он смотрел на меня изучающе. Как на… явление. Или сложный механизм, который нужно починить.

– Пей, – сказал он просто. – Умрешь – зря тащил.

Это не была доброта. Это была практичность. И в этой практичности было больше честности, чем в любой слащавой жалости. Я сунул морду в миску. Система приняла ввод данных: «Потенциальный союзник. Мотивация: прагматизм».

Так началась моя новая жизнь. Мельника звали Хартмут. Первые недели я просто зализывал раны в режиме низкого энергопотребления. Он не был лекарем, но знал, как смешать пасту из трав, чтобы снять воспаление, и как наложить шину из щепок и тряпиц на мою лапу. Он делал это молча, сосредоточенно, как инженер-ремонтник, и я терпел боль, потому что в его прикосновениях не было жестокости, только точность.