Кот мельника - страница 3

Он говорил со мной. Не сюсюкал. Он говорил, как с равным, которому просто не положено отвечать. Или как с безотказным логирующим устройством.

– Весенний паводок. Река нервничает. Придется ослабить зажим на западном шквале, – бурчал он, глядя на воду, еще скованную льдом.

– Старое зерно. Дух уже не тот. Для помола не годится, – а для чего-то другого?

Я отвечал молчанием. Но мой внутренний процессор анализировал. Его речь была слишком грамотной для простого мельника, в ней проскальзывали обороты, которых не знали даже городские писцы. На полке, за банками с травами, лежала книга в кожаном переплете – не молитвенник, а что-то с чертежами и странными символами, напоминавшими электрические схемы или древний ассемблер.

Время текло тихо и почти незаметно. Снег растаял, обнажив подснежники у реки. Моя шерсть отросла густая и блестящая, болезненная неуклюжесть сменилась грацией взрослого кота. Лапа зажила, оставив лишь едва заметную хромоту в сырую погоду – напоминание о баге в системе навигации.

Как-то раз, когда он, ковыляя от старой боли в колене, нес тяжелый мешок, я не выдержал. Мое человеческое «спасибо» было заперто внутри, но кошачья часть, переполненная теплом и сытостью, выдала то, что я так долго подавлял. Я подошел и начал тереться о его ногу, запустив мотор громкого, беззлобного мурлыканья. Это был звук абсолютного доверия. Сигнал «соединение установлено».

Хартмут остановился, поставил мешок. Его рука, шершавая и тяжелая, опустилась мне на голову. Не погладила, а просто легла, как печать. Как подтверждение установленного коннекта.

– Вот так-то лучше, – сказал он. И в его голосе прозвучало что-то, отдаленно похожее на одобрение.

В тот же вечер я поймал свою первую мышь в его амбаре. Не из голода – миска была полна. Я положил тушку аккуратно у порога его комнаты. Не подарок. Отчет. «Задание по защите активов выполнено. Вредитель нейтрализован». Он посмотрел на мышь, потом на меня, кивнул и выбросил ее. Принято к сведению.

Летом появился он. Томас. Младший сын. Приходил раз в несколько недель, не с грубыми шутками и требованием денег, как старшие братья, а с узелком еды – лепешкой, куском сыра. Он был тихим, с неуверенными движениями и глазами, в которых читалась не глупость, а какая-то задумчивая, подавленная грусть.

– Отец, – говорил он, оставляя узелок на столе.

– Садись, – бурчал Хартмут, и в его голосе не было той ледяной сдержанности, что с другими.

Они мало говорили. Томас мог молча час чинить забор, а Хартмут наблюдать за ним, изредка ворча: «Держи рубанок ровнее» или «Эта доска гнилая, бери другую». Это не было обучением ремеслу. Это была передача… состояния. Спокойствия. Томас уходил, неся с собой не монеты, а это тихое, неуловимое чувство порядка, которое витало вокруг мельницы. Мой кошачий софт маркировал его: «Не угроза. Потенциально полезный элемент системы».

Однако пастораль не была такой уж обычной. Странности начались ночью. Иногда, очень редко, когда он был один, его пальцы сами собой начинали в воздухе выводить те же символы, что были в книге, и от них исходило слабое, синеватое свечение. Не магия в ее взрывном, сказочном понимании. Это выглядело как… калибровка. Настройка невидимых инструментов.

Однажды, глубокой ночью, я проснулся от тихого, низкочастотного гула, исходящего из-под пола. Не звук, а вибрация, которую чувствовали кости. Я спустился в подвал. Дверь была приоткрыта.