Читать онлайн Juliet Black - Крейден

«Болезнь убила людей. Паника убила цивилизацию.»

Этот мир вымышленный. Он не обязан быть похожим на реальность, которую вы знаете, не повторяет историю нашего мира и не следует её логике. Здесь действуют свои законы, свой путь и своё прошлое, и всё, что происходит дальше, существует только в рамках этой истории.

Прошло двадцать лет с того дня, когда мир перестал быть прежним.

Люди больше не считали годы по старым календарям. Они говорили иначе – до Септы и после. Всё, что существовало раньше, осталось в обрывках воспоминаний, в повреждённых архивах, в полуразрушенных городах, где здания всё ещё стояли, но давно потеряли своё назначение. Эти места больше не были домами. Они были следами.

Первые годы казались концом.

Септа пришла тихо, без предупреждений. Не как мгновенный апокалипсис, а как медленное, методичное вымирание. Она входила в города вместе с обычной жизнью – через транспортные узлы, рынки, больницы, семьи. Люди заражались, болели, умирали. Иногда быстро. Иногда так долго, что смерть начинала казаться облегчением.

Она не выбирала.

Не делала различий.

Не оставляла времени на адаптацию.

Мир пытался сопротивляться.

Сначала – медициной. Учёные работали круглосуточно. Создавались временные препараты, экстренные протоколы, экспериментальные схемы лечения. Потом – ограничениями. Закрывались школы, предприятия, целые районы. Затем – страхом. Когда стало ясно, что ни одно решение не даёт устойчивого результата.

Септа мутировала быстрее, чем человечество успевало на неё реагировать.

И именно в этот момент цивилизация дала трещину.

Не из-за самой болезни.

Из-за того, как люди на неё отреагировали.

Паника распространилась по планете быстрее любой инфекции.

Границы закрывались хаотично. Одни страны уходили в полную изоляцию, перекрывая всё, включая гуманитарные коридоры. Другие делали вид, что ничего не происходит, боясь экономического краха больше, чем вымирания. Города оставались без снабжения. Миллионы людей оказывались заперты в местах, где не было ни еды, ни лекарств, ни помощи.

Когда появились первые вакцины, мир окончательно сошёл с ума.

Их было слишком мало.

Несколько государств сумели наладить производство. Формулы засекретили. Заводы взяли под военную охрану. Ввели чрезвычайное положение. Вакцина перестала быть средством спасения. Она стала ресурсом. Валютой. Причиной войн.

Сначала были переговоры.

Потом – ультиматумы.

Потом – удары.

Города, где находились лаборатории и производственные центры, превращались в приоритетные цели. Научные комплексы брали штурмом. Конвои с препаратами исчезали по дороге. Учёных похищали, убивали, заставляли работать под угрозой оружия. Наука перестала быть спасением – она стала поводом для насилия.

Войны вспыхивали очагами – короткие, жестокие, бессмысленные. Ни одна из них не принесла победы. Только разрушение.

Когда рухнули цепочки поставок, за ними рухнула экономика. Электричество стало роскошью. Топливо – редкостью. Связь пропадала сначала на дни, потом на недели, затем навсегда. Государственные структуры существовали лишь на бумаге, пока не исчезали окончательно.

Города вымирали не от бомб, а от пустоты.

Дома стояли. Улицы оставались на своих местах. Магазины, школы, подъезды – всё было узнаваемым.

Но туда боялись возвращаться.

В квартирах всё ещё лежали вещи.

В офисах – документы.

В больницах – кровати.

И трупы.

Слишком много смерти осталось внутри этих городов. Слишком долго там умирали люди. Ходили слухи, что Септа всё ещё живёт в стенах, в подвалах, в старых вентиляционных системах. Что она не ушла – просто затаилась.

Люди предпочитали не проверять.

Они уходили. Бросали квартиры, офисы, целые районы. Те, кто не смог уйти, исчезали вместе с городами. Мегаполисы превращались в бетонные кладбища – нетронутые, молчаливые, мёртвые.

Первые пять–семь лет были самыми страшными.

Государства исчезали одно за другим. Не с грохотом и не с финальной точкой, а с тишиной. В какой-то момент просто переставала приезжать полиция. Не работали суды. Не отвечали службы. Законы оставались словами, за которыми больше никто не стоял.

Оставались люди.

И те, кто был готов взять власть силой.

Потом прошло время.

Мир не умер.

Он переформировался.

Выжившие начали оседать там, где война не выжгла землю до конца. Где уцелела хоть какая-то инфраструктура. Где можно было поставить стены, выставить охрану, наладить примитивное производство и защитить себя от остальных.

Так появились новые территории.

Не государства в прежнем смысле.

Не страны.

Не союзы.

А очаги выживания.

Места, где порядок держался не на законе, а на силе.

Где безопасность была условной.

Где жизнь имела цену.

НОРДАР

Нордар вырос на остатках военных баз и северных городов. Там, где дисциплина оказалась важнее морали. Холод помог выжить – он сдерживал болезни и людей.

Города Нордара были строгими и серыми. Многоэтажные блоки без украшений. Узкие улицы, патрули, комендантские часы. Там не задавали вопросов. Там выполняли приказы.

Нордар жил по правилам, потому что без них он бы исчез.

ХАРДАН

Хардан возник там, где власть удерживалась кулаком. Земля была бедной, ресурсы – скудными, но люди – жёсткими.

Города Хардана строились вокруг складов, оружейных и рынков. Каменные стены, сторожевые вышки, грязные улицы. Там правили те, кто мог защитить территорию сегодня. Завтра власть могла смениться.

Хардан не обещал безопасности.

Он обещал шанс выжить.

ФЬОР

Фьор раскинулся вдоль холодных побережий. Рыбацкие посёлки со временем разрослись в города. Люди научились жить морем, строить суда, выходить в штормы.

Города Фьора были низкими, плотными, пропахшими солью. Там не было роскоши, но была работа. И постоянная борьба – с водой, ветром и собой.

Фьор кормил своих.

Если ты был готов платить цену.

КЕЛЬТ

Кельт остался на краю мира. Скалы, ветер, холод. Немного людей. Немного домов. Почти нет дорог.

Туда уходили те, кто не хотел подчиняться, не хотел бороться за власть, не хотел надеяться. Кельт не развивался. Он просто существовал.

Прошло двадцать лет.

Людей стало меньше.

Города – меньше.

Мир – жёстче.

И всё это время где-то за пределами общего внимания существовал Сектор A.

Закрытая военная база. Остров. Объект, вычеркнутый из карт ещё до краха. Когда мир горел, о Секторе A вспоминали редко. Его считали мёртвым. Законсервированным. Забытым.

Со временем название изменилось.

Люди начали называть его Ареей.

Островом, о котором ходили слухи.

Закрытой территорией.

Местом, куда почти никто не попадал – и откуда почти никто не возвращался.

Никто не знал, что там происходит.

Никто не знал, кто там живёт.

Никто не знал, что именно делает Арею опасной.

Мир научился жить без надежды.

И именно в этом мире начинается эта история.

Крейден

Я просыпаюсь до сигнала.

Всегда.

База ещё молчит – тяжёлая, бетонная, вросшая в скалу, как старый зверь, который пережил слишком многое, чтобы умирать. Свет в коридорах горит тускло, экономно. Мы давно не позволяем себе лишнего. Даже здесь, в месте, где есть всё.

Я сажусь на край кровати, опуская ноги на холодный пол. Мышцы отзываются сразу – глухо, глубоко, без резкой боли. Кордекс работает. Он всегда работает. Даже когда я сплю.

Рана на боку, полученная неделю назад во время патруля периметра, уже затянулась. Кожа ещё чувствительная, но под ней – прочная ткань. Слишком прочная для обычного человека. Я знаю это, даже не проверяя. Я вообще многое знаю телом, а не головой.

Я поднимаюсь, подхожу к металлическому шкафу. Открываю. Внутри – не форма, не парадная одежда. Кожа, ремни, защитные пластины, ножны. Мы давно не выглядим как солдаты старого мира. Оружие – не роскошь. Оружие – необходимость. Но мы бережём его. Боеприпасы считают. Металл берегут. Поэтому клинки. Поэтому ближний бой. Поэтому тело – тоже оружие.

Я надеваю всё медленно. Привычно. Каждое движение отточено до автоматизма. Ремень через плечо. Крепление для ножа. Второй – на бедре. Лёгкий, узкий, чтобы не мешал. Пистолет – в кобуре, но я знаю: если дойдёт до него, значит, мы уже допустили ошибку.

Я выгляжу не как правитель.

Я выгляжу как тот, кто идёт первым.

Так и должно быть.

Порядок здесь держится не словами и не символами. Его держат телом. Тем, кто выходит за ворота раньше остальных. Тем, кто остаётся, когда остальные отходят. Я не могу позволить себе выглядеть иначе – потому что каждый в Арее знает: если я иду первым, значит, путь ещё существует.

Именно поэтому Кордекс никогда не был лекарством.

Никогда.

Они называли его по-разному: адаптационный протокол, экстренная регенерация, программа усиления. Слова менялись, суть – нет. Военным нужно было оружие, которое не ломается. Солдат, который не падает после первого ранения. Человека, которого можно бросить туда, где техника не проходит.

Поэтому выбрали детей.

Наши тела были гибче. Наши кости – ещё не сформированы. Наши страхи – не до конца осознанны. Мы подходили идеально.

Мне потребовались годы, чтобы сложить это в голове. Тогда, в детстве, я просто знал: после уколов тело горит, мышцы сжимаются, а мир становится резче. Раны заживали слишком быстро. Синяки исчезали раньше, чем я успевал их рассмотреть. Боль приходила – и уходила, оставляя после себя пустоту, в которой можно было двигаться дальше.

Нас было двенадцать.

Почти одного возраста. Пара лет разницы не имела значения, потому что детства у нас не было. Нас держали в разных блоках. Разные коридоры. Разные часы выхода. Мы не общались. Нам не разрешали говорить друг с другом. Нам не разрешали знать имена.

Но мы видели друг друга.

Через стекло медицинских отсеков.

В отражениях металлических дверей.

Краем глаза, когда нас вели по разным маршрутам.

Я не знал, кто они.

Не знал, кто я.

Нам не говорили, кто наши родители. Не говорили, есть ли они вообще. Для нас не существовало слов мать и отец. Были только люди в форме, люди в халатах и люди с планшетами, которые задавали вопросы и фиксировали показатели.

Мы были объектами.

Кордекс вводили всем. Регулярно. По графику. Иногда чаще, если показатели «плыли». Иногда реже, если организм «справлялся». Нам не объясняли, что именно он делает. Мы узнавали это телом.

Он входил в кровь – и оставался.

Он лечил раны.

Он сращивал кости.

Он не давал телу умереть тогда, когда оно должно было.

Когда мир начал рушиться, мы не заметили этого сразу.

Остров жил. Генераторы работали. Вода была чистой. В теплицах росли растения. Это был не просто объект – это был военный город, автономный, продуманный, рассчитанный на годы изоляции. Здесь выращивали еду. Здесь умели чинить всё. Здесь готовились к худшему – и дождались его.

Сначала исчезли учёные. Потом – часть персонала. Потом взрослые начали говорить шёпотом. Мы всё ещё проходили процедуры. Всё ещё получали уколы. Всё ещё были разделены. Но напряжение в воздухе стало плотным, вязким, почти осязаемым.

А потом часть детей исчезла.

Без объяснений.

Кровати опустели. Коридоры стали тише. Я не знал, сколько нас осталось. Я знал только, что пустота стала ощутимой, как давление на грудь.

Тогда мы узнали правду.

Мир эвакуировался.

Все бежали.

И в какой-то момент стало ясно: этот остров – самое безопасное место на планете.

Сюда не дошёл вирус.

Сюда не дошёл хаос.

Когда остров закрыли, мне было одиннадцать.

Периметр замкнулся. Связь оборвалась. И впервые взрослые выглядели так, будто не знают, что делать дальше. Но вирус остался за водой. А мы – здесь.