– Придётся идти глубже, – говорит он негромко. – По ближним точкам уже почти ничего не осталось. Всё ценное вычистили раньше.
– Я знаю, – отвечаю я.
Он усмехается чуть шире.
– Там могут быть другие.
– Если будут – разберёмся, – говорю я. – Не теряйте фокус.
Демарис хмыкает, вытаскивает нож, перекатывает его в пальцах, проверяя баланс.
– Пусть попробуют, – говорит он спокойно. – Им это не понравится.
Я бросаю на него короткий взгляд.
– Ты слишком любишь лишние столкновения.
– Я просто не избегаю их, – отвечает он и убирает нож обратно. – Разница есть.
Мы идём дальше, углубляясь в пустоши. Город остаётся позади, а впереди – то, что мир так и не смог собрать заново.
Мы идём долго.
Слишком долго, чтобы считать шаги. Слишком ровно, чтобы говорить. Пустоши тянутся слоями – сначала обломки старых дорог, потом пустые полосы земли, где трава так и не вернулась, потом снова бетон, искрошенный временем и ударами.
Когда мы поднимаемся на очередной перелом рельефа, перед нами открывается город.
Вернее – то, чем он стал.
Когда-то это был крупный узел. Высотки, плотная застройка, стекло, металл, широкие улицы. Теперь всё это стоит перекошенное, надломленное, как кости, сросшиеся неправильно. Здания не обрушены до основания – многие из них всё ещё держатся, будто мир остановился в моменте и не решился сделать последний шаг.
Именно так выглядит паника.
Не взрыв.
Не катастрофа.
А резкая, судорожная остановка.
Фасады изрешечены следами выстрелов. На некоторых этажах – выгоревшие пятна, где когда-то были пожары. Балконы обвалились внутрь, словно город сам закрылся от того, что происходило снаружи. Улицы пусты, но не мёртвые. Слишком много следов, слишком много движения в прошлом.
Здесь не вирус убивал людей.
Здесь они убивали друг друга.
Я вижу баррикады – не военные, а собранные впопыхах. Перевёрнутые машины, остатки мебели, куски бетона. Люди строили их не для защиты от болезни. Они строили их друг против друга. За еду. За воду. За вакцину.
Некоторые здания вскрыты снизу, как если бы в них врывались. Другие – наоборот, замурованы, заколочены, окна забиты изнутри. Кто-то пытался удержать то, что имел. Кто-то – забрать.
Пустые улицы обманчивы. Я знаю это. Мы все знаем. В таких местах всегда кто-то есть. Те, кто не ушёл. Те, кто пришёл позже. Те, кто выжил не потому, что был прав, а потому что оказался жестче.
Я делаю знак продолжать движение.
Мы спускаемся вниз, к улицам, где эхо шагов всё ещё слишком хорошо помнит человеческие голоса.
Мы входим в город медленно.
Не потому что боимся – потому что здесь нельзя спешить. Каждый шаг отдаётся эхом между стенами, и этот звук живёт дольше, чем должен. Я чувствую, как пространство сжимается, как улицы тянут внимание внутрь, заставляя смотреть не только вперёд, но и вверх, и в бок, и за спину.
Аксейд идёт чуть левее, почти на границе зрения. Я знаю, что он слышит больше, чем мы видим. Для него этот город – не пустой. Он наполнен остаточным шумом: ветром в разбитых проёмах, осыпающимся стеклом, скрипом металла.
Демарис держится впереди, выбирая траекторию так, будто город – это задача, уже решённая в голове. Он не смотрит на фасады, не задерживается взглядом на разрушениях. Его внимание – в линиях движения, в перекрёстках, в местах, где удобно устроить засаду или, наоборот, пройти незамеченными. Для него это не руины. Это схема.
Крис напряжён, но держится. Я вижу, как он старается копировать шаги Макса, не выбиваться, не шуметь. Макс идёт ровно, размеренно, словно каждый метр заранее отмерен. Грей замыкает, и я чувствую его присутствие спиной – спокойное, надёжное, без суеты.
