Читать онлайн Аксель Панцер - Куда они нас везут?

Аксель Панцер

КУДА ОНИ НАС ВЕЗУТ?

Книга I

ЧАСТЬ I

УЧРЕЖДЕНИЕ

Глава 1. За воротами

Поезд пришёл раньше, чем ожидали, и это почему-то сразу испортило всё утро. Отец любил время, подчинённое порядку. Он всегда выходил из дома так, чтобы на остановке ждать не больше трёх минут, а к поезду приходить за четверть часа: успеть купить билеты, проверить номер пути, положить чемодан на лавку и только потом позволить себе закурить. В этот раз он ещё у кассы дважды посмотрел на наручные часы, потом на большой станционный циферблат под стеклянным навесом и сказал матери:

— Значит, успеем спокойно.

Он произнёс это слишком бодро, и Карл сразу понял: успокаивает отец не её, а себя. Мать держала сумочку обеими руками. Она взяла её утром как обычно — старую тёмно-коричневую, с потёртым металлическим замком, — но сегодня сумочка казалась ей чем-то вроде поручня: пока пальцы сжимали ручки, можно было не делать лишних движений. Она не поправляла шляпу, не вынимала платок, не ругалась на сырость и даже не заметила, как край юбки коснулся грязной скамьи. Карл стоял рядом с чемоданом. Чемодан был отцовский, небольшой, твёрдый, с двумя латунными застёжками. В нём лежали две рубашки, бельё, три пары носков, зубная щётка, расчёска, полотенце, тёплая кофта и книга, которую мать положила уже в прихожей, когда отец сказал, что они опоздают.

— Там может быть скучно, — объяснила она.

Карл тогда хотел ответить, что лечебница и не должна быть местом для развлечений, но увидел её лицо и промолчал. На платформе пахло мокрыми шпалами, угольным дымом и железом. Недавний дождь оставил в углублениях между плитами тёмную воду, и люди перешагивали через лужи, поднимая чемоданы чуть выше. Носильщик катил тележку, колёса дребезжали на стыках. Возле газетного киоска спорили двое мужчин; чуть дальше женщина придерживала мальчика за воротник, чтобы он не подходил к краю платформы. Обычное утро. Именно это было хуже всего. Никто вокруг не знал, что Карл сегодня уезжает не на несколько станций к родственникам и не в школу, а туда, откуда дата возвращения не напечатана ни на одном билете. С утра мать говорила больше обычного. О яблоках в кладовой. О крыше над сараем. О том, что господин Рихтер всё-таки обещал прийти и заменить две черепицы до первых морозов. О соседской кошке, которая снова забралась к ним в подвал. О том, что Карлу, когда он вернётся, надо будет непременно посмотреть заднее колесо велосипеда — отец починил его, но цепь всё ещё соскакивает.

Ни разу она не сказала: «Я боюсь». И ни разу — «Я не хочу тебя оставлять». Отец тоже не говорил о лечебнице. Слово «Гёрден» прозвучало только один раз — у кассы.

— До Бранденбурга, — сказал он. — Дальше мы сами.

Адрес лежал у него во внутреннем кармане. Карл видел этот листок дома. В верхней части было напечатано название учреждения, ниже — улица, ещё ниже несколько строк мелким шрифтом. Он запомнил главное: земельная лечебница Гёрден. Направление дал доктор Шульце после последнего приступа. Карл вспомнил кухонный пол: холодную плитку под щекой, металлический привкус во рту, лицо матери вверх ногами и отцовскую ладонь, которую тот зачем-то держал на его плече, хотя приступ уже закончился. Потом был таз с розовой водой — он прикусил язык. Мать делала вид, что это ерунда, и одновременно плакала, отвернувшись к раковине. Первый приступ случился почти два года назад, в школе. Карл ничего не помнил, кроме странного запаха, похожего на разогретое железо, и того, что следующей картинкой стало лицо учителя над ним. Потом несколько месяцев ничего. Все решили, что это случайность. Второй приступ пришёл зимой ночью. Отец проснулся от удара и нашёл сына между кроватью и стеной. Третий — весной во дворе. После четвёртого отец перестал говорить, что это «нервы» и «возрастное».

Доктор Шульце говорил долго и спокойно: наблюдение, обследование, подбор лекарств. Возможно, несколько недель. Возможно, больше. Там, сказал он, занимаются сложными неврологическими случаями, там есть специалисты. Мать после этого повторяла одну и ту же фразу:

— Там хорошие врачи.

Карл ни разу не спросил, откуда она это знает. Он подозревал: не знает. Просто ей тоже требовалась фраза, которую можно держать в руках вместо уверенности. Поезд подошёл с тяжёлым металлическим скрежетом. Пассажиры задвигались. Отец сразу взял чемодан, хотя Карл хотел нести сам.

— Я могу.

— Я знаю.

— Тогда дай.

— В вагоне отдашь.

Это было так по-отцовски, что Карл чуть не улыбнулся. В купе они оказались одни. Отец убрал чемодан на полку и сел ближе к двери. Мать заняла место у окна. Карл сел напротив неё. Когда поезд тронулся, платформа медленно поплыла назад, вместе с навесом, киоском, носильщиком и женщиной, которая теперь держала мальчика за руку. Потом появились склады, дворы, огороды. Город отступил так быстро, будто ему было всё равно, кто именно из него уехал. Мать сразу начала:

— Если чего-нибудь не хватит, напишешь.

— Хорошо.

— Носки там тёплые, но если будет холодно...

— Напишу.

— И про еду. Если кормят плохо, тоже напиши.

Отец повернул голову.

— Анна.

Она замолчала и посмотрела в окно. Карлу стало жалко её и одновременно неловко. В пятнадцать лет жалость к матери казалась чем-то, что надо скрывать почти так же тщательно, как страх. Он боялся не белых халатов и не уколов. С врачами уже приходилось иметь дело. Его пугало другое: проснуться после приступа и увидеть над собой людей, которые не знают, кто он. Дома мать всегда произносила его имя сразу. Отец говорил: «Карл, слышишь меня?» Даже сосед, если случалось на улице, знал фамилию. А там будут незнакомые лица, чужие руки, чужая комната.

— Вы приедете в воскресенье? — спросил он.

Мать ответила мгновенно:

— Конечно.

Отец — чуть позже:

— Если посещения разрешены.

Карл посмотрел на него.

— А могут не разрешить?

— В учреждениях свои правила.

— Это не тюрьма.

— Никто не сказал, что тюрьма.

Мать поспешила вмешаться:

— Это лечебница. Там режим нужен для больных.

Карл поймал себя на слове «больных». До сих пор он думал о приступах как о неприятной поломке, которая случается с ним время от времени. Теперь вдруг выяснилось, что он входит в группу людей, к которым применяют слово «больной» без уточнений. Отец заметил его лицо.

— Не начинай, — сказал он тихо.

— Я ничего не начинаю.

— Вот и хорошо.

Некоторое время они ехали молча. За окном были поля, мокрые после дождя, тонкие лесополосы, небольшие станции. На одной стояли солдаты. Молодые, в серо-зелёной форме. Один курил, другой смеялся и толкал приятеля плечом. Карл проводил их взглядом и подумал, что они, наверное, тоже едут туда, где за них решают, когда вставать и что делать. Сравнение показалось ему глупым, и всё же он не смог от него отделаться. Мать достала из сумки бутерброды.

— Ешьте.

Отец взял. Карл отказался.

— Потом.

— Ты с утра почти ничего не ел.

— Не хочу.

— Карл...

— Анна, — опять сказал отец.

Мать положила бутерброд обратно. На этот раз губы у неё дрогнули. Карл почувствовал себя виноватым.

— Дай один.

Она сразу оживилась, развернула бумагу, протянула ему хлеб с тонким ломтиком колбасы. Он ел без аппетита, но мать смотрела уже спокойнее. Иногда, подумал он, любовь состоит из совсем странных вещей: из того, что ты съедаешь бутерброд, хотя не хочешь, чтобы другому человеку стало легче. Когда поезд миновал очередную станцию, Карл вдруг вспомнил часы.

— Папа.

— Что?

— Заберёшь мои?

Он показал левое запястье. Часы подарили ему на четырнадцатилетие. Небольшие, простые, с потёртым кожаным ремешком. Отец купил их у знакомого мастера и сам заменил стекло.

— Зачем?

— Там могут потеряться.

— Могут и не потеряться.

Карл пожал плечами. Отец протянул руку.

— Если хочешь.

Карл расстегнул ремешок и положил часы на его ладонь. Запястье сразу стало непривычно лёгким и голым. Отец повертел часы, машинально приложил к уху.

— Идут.

— Я знаю.

— Верну, когда приедешь домой.

Карл кивнул. Мать отвернулась к окну. Он заметил, как она быстро провела пальцем под глазом. После этого они почти не говорили до самого Бранденбурга.

* * *

От станции ехали трамваем, потом шли пешком. Отец нёс чемодан, Карл — свою книгу и свёрнутую кофту. Небо оставалось низким, но дождь прекратился. Мокрые листья липли к тротуару. Чем дальше они уходили от центра, тем реже становились дома. Карл первым увидел ограду. Она тянулась вдоль дороги, а за ней поднимались деревья. Сначала он решил, что это парк. Только потом между стволами появились длинные кирпичные корпуса. Некоторые были двухэтажными, другие выше. Дорожки пересекали территорию прямыми линиями, по ним двигались люди в одинаковой одежде. У одного здания женщины развешивали бельё. У другого двое мужчин катили тележку.

— Это оно? — спросил Карл.

Отец сверился с адресом, хотя табличка уже была видна.

— Да.

Мать остановилась на полшага. Карл оглянулся.

— Что?

— Ничего.

Она поправила перчатку и пошла дальше. У ворот сидел служитель с журналом. Отец назвал фамилию. Мужчина провёл пальцем по списку.

— Вебер, Карл. Поступление?

— Да.

Карандаш поставил отметку. Так быстро, что Карл почти обиделся. Всё их утро, поезд, разговоры матери, часы в кармане отца — для этого человека были одной строкой и одной галочкой. Внутри административного корпуса пахло мылом, мокрой шерстью и карболкой. В приёмной стояли весы, ширма, ряд стульев. Женщина в белом халате сидела за столом и не предложила родителям сесть.

— Документы.

Отец протянул конверт. Она открыла, просмотрела направление, историю болезни, какие-то справки.

— Карл Вебер?

— Да.

— Дата рождения?

Он ответил.

— Первый приступ?

— Два года назад.

Мать вмешалась:

— Почти два. Ему было тринадцать и несколько месяцев.

Женщина записала именно так, как сказал Карл.

— Потеря сознания?

— Да.

— Судороги?

Отец ответил:

— Да.

— Прикусывание языка?

Карл почувствовал, как мать напряглась.

— Было, — сказал он.

— Недержание?

Он покраснел. Мать отвернулась. Отец посмотрел в сторону окна.

— Один раз.

Женщина отметила и это. Её лицо не изменилось. Для неё вопрос был таким же обычным, как дата рождения. Карл же впервые понял, что отныне подробности, которые дома считались стыдными и личными, здесь будут частью документации. Вопросы продолжались: болел ли кто-нибудь в семье, были ли судороги у родственников, пил ли отец, как Карл учится, оставался ли на второй год, случались ли драки, может ли самостоятельно одеваться, умываться, есть, ходить в уборную. На вопрос об одевании он даже усмехнулся.

— Мне пятнадцать.

Женщина подняла голову.

— Это не ответ.

Он перестал улыбаться.

— Да, могу.

— Профессия?

— Пока нет.

— Кем хочешь стать?

— Часовщиком.

Теперь она впервые посмотрела на него не как на строку.

— Почему?

— Мне нравятся механизмы.

— Разбирать?

— И собирать обратно.

— Получается?

— Обычно.

Уголок её рта чуть дрогнул. Потом лицо снова стало служебным. Карла взвесили, измерили рост. Попросили раздеться до белья. При матери. Он сопротивлялся не словами — просто медлил с пуговицами.

— Можно за ширму? — спросил он.

— Конечно.

Это маленькое «конечно» неожиданно вернуло ему немного достоинства. За ширмой он снял рубашку. Услышал, как мать тихо говорит отцу:

— Худой стал.

— Не выдумывай.

— Посмотри на плечи.

— Он растёт.

Карл сжал зубы. Ему хотелось выйти и сказать, что он всё слышит, но тогда пришлось бы признать, что его это задевает. Молодой врач появился минут через десять. Поздоровался с родителями, затем с Карлом отдельно. Это тоже понравилось. Он проверил сердце, лёгкие, зрачки, рефлексы. Попросил пройти по линии, закрыть глаза, коснуться пальцем носа.