Читать онлайн Виктор Нейро - Курьер с Периферии

ГЛАВА 1

Часть 1. Ночной кошмар

– Папа! Папа, не уходи!

Я проснулся от собственного крика, который эхом разнесся по пустой мастерской, отражаясь от ржавых стен и старого оборудования, собранного из обломков разбитых кораблей.

Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу, рубашка насквозь промокла от пота и противно липла к спине, а в висках пульсировала тяжелая, давящая боль, которая всегда приходила вместе с этим сном. В темноте надо мной нависал знакомый до каждой трещины потолок мастерской – эти старые балки, которые Игнат ставил еще до моего рождения, эта древняя проводка, которую я перебирал уже раз двадцать, и эти проклятые пятна ржавчины, которые я перекрашивал не меньше десяти раз, но они всё равно проступали сквозь краску, словно напоминая, что от прошлого не спрятаться.

– Опять, – прошептал я в пустоту, ощущая, как дрожат руки и как противно сосет под ложечкой от этого липкого, холодного страха, который никак не хотел отпускать.

Этот сон приходил ко мне раз в месяц уже тринадцать долгих лет, и каждый раз я просыпался с одним и тем же чувством – чувством потери, чувством вины, чувством того, что я мог бы что-то сделать, но не сделал, не успел, не смог. Отец уходит в песчаную бурю, мать бежит за ним, а я остаюсь один в этой проклятой пустыне, слушая, как ветер воет за стенами, и как песок скрежещет на зубах.

Дед говорил, что я был совсем маленький, когда это случилось, что я не могу помнить, что мозг не способен хранить воспоминания такого раннего возраста. Но он ошибался. Может быть, разум и не помнит, но тело помнит всё. Оно помнит, как воздух становится вдруг плотным, тяжелым, как песок хлещет по лицу, оставляя мелкие, болезненные царапины, как крик застревает в горле, не находя выхода, и как руки хватают пустоту там, где только что были теплые, родные ладони.

– Зак…

Голос с койки в углу мастерской прозвучал так неожиданно, что я подскочил на месте, чуть не опрокинув табуретку, на которой сидел последние два часа, тупо глядя в одну точку и пытаясь прийти в себя после кошмара. Голос был слабый, хриплый, с тем страшным свистом, который появляется, когда легкие заполняются жидкостью, и я знал этот звук слишком хорошо, чтобы спутать его с чем-то другим.

Я вскочил, подбежал к койке, едва не споткнувшись о брошенные на пол инструменты, и опустился на колени рядом с дедом, пытаясь разглядеть в темноте его лицо, которое казалось еще более бледным и изможденным, чем вчера.

– Что? Что случилось, дед? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри меня всё дрожало от страха за него.

– Пить… – прохрипел он, и это слово далось ему с таким трудом, будто он выталкивал его из себя сквозь боль и песок, заполнивший легкие.

Я нащупал флягу на верстаке, среди груды железа и старых запчастей, которые мы собирали годами, и поднес к его губам, приподняв голову и чувствуя, какая горячая у него кожа – сухая, как песок пустыни в полдень, когда второе солнце поднимается над горизонтом и воздух плавится от жары.

Вода была теплая, отдавала ржавчиной и металлом, но другой у нас не было, да и откуда ей взяться в этой дыре, куда даже торговые корабли залетают раз в полгода, и то только если у них сломается навигация и они собьются с курса.

Он сделал маленький глоток, и сразу закашлялся – тем глубоким, мокрым кашлем, от которого у меня самого начинало болеть в груди, потому что я знал, что этот кашель значит, знал слишком хорошо, чтобы тешить себя иллюзиями.

Песчаная лихорадка. Третья стадия. Врач в поселке, тот самый старик, которого все звали Док, хотя у него не было никакого медицинского образования, кроме прочитанных когда-то старых книг, сказал: без респираторного комплекса – две недели, может, чуть больше, если организм молодой и сильный. Сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде на сегодня, будто не понимал, что говорит о смерти человека, который был мне отцом, матерью, учителем и единственной семьей за последние восемнадцать лет.

Я держал его за руку и считал удары пульса, прислушиваясь к каждому биению, боясь пропустить тот момент, когда сердце остановится навсегда. Семьдесят два удара в минуту. Слишком часто. Слишком слабо. Слишком неровно для человека, который всегда был для меня скалой, опорой, тем, на кого можно положиться в любой ситуации.

Кожа горела огнем, была сухой и горячей, как песок за стенами мастерской, как та пустыня, которая убила моих родителей и теперь медленно, но верно убивала моего деда, последнего, кто у меня остался в этом мире.

– Спи, – сказал я, сжимая его ладонь и чувствуя, как кости проступают сквозь тонкую, почти прозрачную кожу. – Я здесь, никуда не уйду, буду рядом всю ночь, слышишь?

Глаза закрылись, веки дрогнули и замерли, дыхание стало чуть ровнее, но хрипы никуда не делись – они продолжали раздирать тишину мастерской, напоминая мне о том, что времени почти не осталось, что каждая минута на счету, что если я не сделаю что-то прямо сейчас, завтра может быть уже поздно.

Я сидел рядом до рассвета, не смыкая глаз, слушая его дыхание и считая минуты до того момента, когда взойдет первое солнце и можно будет начать действовать, искать деньги, искать лекарство, искать любой способ спасти единственного человека, который у меня остался.

Часть 2. Мастерская

Первое солнце взошло ровно в 6:15 по местному времени, как оно делало каждый день на протяжении миллионов лет, и его оранжевые лучи начали медленно заливать пустыню, превращая серый песок в золото и заставляя тени от барханов ползти по равнине, словно гигантские змеи, выползающие на охоту.

Я стоял на пороге мастерской, прислонившись плечом к ржавому косяку, и смотрел, как пустыня наливается этим странным, почти живым светом, который с каждой минутой становился всё ярче и беспощаднее.

Воздух уже через минуту начинал жечь горло, сушить слизистую, оставляя во рту привкус песка и металла, но я не уходил внутрь, продолжая стоять и смотреть на бескрайние просторы, которые были моим домом всю сознательную жизнь.

Восемнадцать лет я привыкал к этому пейзажу, восемнадцать лет вдыхал этот воздух, восемнадцать лет смотрел на два солнца, которые палили нещадно, выжигая всё живое, и за это время пустыня стала для меня чем-то большим, чем просто местом – она стала частью меня, моей кожей, моими легкими, моей душой.

Тар-Ксон – планета класса 4-Д по имперской классификации, что означало полную непригодность для колонизации без систем жизнеобеспечения, минимальные запасы полезных ископаемых, которые не окупали даже затрат на их добычу, и население, не превышающее пятидесяти тысяч человек – отщепенцев, беглецов, неудачников и тех, кому некуда больше было податься в этой огромной вселенной.

Второе солнце – маленький белый карлик, который светил в три раза слабее первого, но добавлял жары ровно настолько, чтобы превращать жизнь здесь в настоящее испытание, – подтянулось к горизонту в 6:53, и к семи утра воздух прогрелся до сорока пяти градусов, а к полудню должен был достигнуть шестидесяти, когда дышать можно было только через специальные фильтры, которые у нас, конечно, давно сломались.

Выживали здесь только дураки, которым было плевать на опасность, и те, кому некуда было идти – те, для кого даже этот ад был лучше того, что ждало их в других местах, в других системах, на других планетах, где правила Империя и где закон был суров и несправедлив к тем, кто не вписывался в его жесткие рамки.

Я, видимо, относился сразу к обеим категориям, потому что за восемнадцать лет жизни здесь я так и не нашел причин улететь, несмотря на то, что возможности иногда появлялись, когда в поселок заходили торговые корабли и предлагали работу в других системах.

Наша мастерская представляла собой сборный модуль типа «Бункер-7М», который выпускали еще до образования Империи, когда технологии были проще, но надежнее, и который простоял здесь уже больше ста лет, пережив десятки песчаных бурь, несколько мелких землетрясений и даже одно падение метеорита, которое оставило глубокую вмятину на крыше, которую мы так и не заделали.

Три на пять метров этого ржавого гофрированного металла, который местами проржавел насквозь, и эти дыры мы затыкали всем, что попадалось под руку – старыми рекламными щитами, которые ветер приносил из поселка, кусками обшивки разбившихся кораблей, которые мы находили в пустыне, и даже одной дверью от туалета с какой-то заброшенной станции, на которой написано было «Занято» – эту дверь Игнат особенно любил и всегда шутил, что она приносит удачу.

Внутри мастерской было тесно, но уютно, как бы странно это ни звучало применительно к этому месту. Вдоль стен тянулись верстаки, заваленные инструментами, деталями, старыми схемами, которые Игнат собирал годами, и всяким хламом, который когда-нибудь мог пригодиться.

В углу стоял сварочный аппарат, который мы собрали из трех разных, и он работал, хоть и искрил иногда так, что глазам становилось больно. Рядом с ним громоздился баллон с кислородом – последний, между прочим, и если он кончится, варить будет нечем, а значит, и ремонтировать глайдер мы больше не сможем.

Две койки занимали противоположную стену, и над одной из них, той, на которой сейчас лежал Игнат, висела старая фотография в деревянной рамке, которую дед смастерил сам из обломков какого-то ящика.

Я подошел к фотографии, как делал каждое утро, и остановился перед ней, вглядываясь в лица людей, которых почти не помнил, но которые были моими родителями, моей кровью, моим прошлым.

Отец и мать. Молодые, счастливые, с теми искренними улыбками, которые бывают только у людей, которые любят друг друга и уверены, что впереди у них целая вечность счастья.

Отец стоял в комбинезоне механика – том самом, который до сих пор висел в шкафу, выцветший и старый, но хранимый Игнатом как святыня, – и на его руках были видны следы масла, въевшиеся в кожу настолько глубоко, что никакое мыло не могло их отмыть.

Мать была в платье, которое сшила сама – Игнат говорил, что она была мастерица на все руки и могла из любой тряпки сделать настоящее произведение искусства, – и это платье сидело на ней так, будто было сшито лучшими портными галактики.

Сзади них стоял наш глайдер, «Стрекоза-7», тогда еще новый, блестящий, с идеальной краской и сверкающими антигравами, которые работали как часы и не требовали ремонта месяцами.

Дед говорил, что мать любила этот глайдер больше, чем отца, и всегда шутила, что вышла замуж за механика, чтобы всегда было кому чинить эту старую развалюху, когда она сломается в очередной раз.

– Ты похож на него, – сказал дед, когда я родился, и эти слова он повторял мне каждый год в день рождения. – И на неё. Хорошая смесь получилась, внучок, лучшая из возможных.

Я не помнил их. Только сон, который приходил каждую ночь, и фотографию, на которую я смотрел каждый день, пытаясь представить, какими они были, о чем говорили, о чем мечтали, когда стояли здесь, перед нашей мастерской, и позировали для этого единственного снимка, который у нас остался.

Глайдер стоял у входа, как всегда, готовый к вылету в любую минуту. «Стрекоза-7», ремонтно-транспортный модуль легкого класса, который Игнат собрал буквально из мусора в год моего рождения и который с тех пор был нашим единственным средством передвижения и заработка.