Читать онлайн Белла Романова - Лавинный сезон

Снег выпал в ночь на третье декабря и впервые за осень не стаял к полудню. Он лёг на конус выноса под Шаманкой ровно, без проплешин. Затянул старые валуны, сухие дудки борщевика, ржавый уголок от кошары, которую снесло в четвёртом году. Сверху склон теперь походил на скатерть, которую расстелили и забыли разгладить.

Даша стояла у нижнего края конуса, спиной к посёлку. Ветер тянул с перевала, с северо-запада, ровно, метров пять в секунду, и нёс над снегом мелкую сухую крупу. Она стянула перчатку, подняла ладонь, подержала и надела перчатку обратно.

Буран сидел у её левой ноги неподвижно. Против света белый пёс на белом пропадал совсем: оставались чёрный нос, два тёмных глаза и пар над пастью. Оранжевую шлейку Даша выбрала не для красоты.

— Скала, Ланская. Начинаю учебный поиск на конусе, один условный. Десять сорок две.

Рация на лямке щёлкнула, зашипела. Голос Палыча пришёл с опозданием, будто из колодца:

— Кхе. Принял, Дашенька. Десять сорок две. Ты Тимура там не заморозь, у него девки.

— У него датчик и рация. Конец связи.

Тимура она закопала сорок минут назад. Пещеру он вырыл утром сам, в надуве у подножия старого вала: полтора метра снега над головой, пенка, отдушина вбок. Даша проверила отдушину. Проверила, что его датчик стоит на передаче, а рация на приёме. Заставила его дважды повторить условный сигнал «выхожу сам». Тимур повторил, сбив шапку набок, и попросил, если его съест медведь, чтобы Буран хотя бы нашёл кости. Потом она заложила вход блоками, затёрла следы лопатой и ушла к краю конуса широкой дугой, чтобы её собственный запах лёг подальше.

Снег был молодой, рыхлый, он скрипел под ботинками. Через пару недель он осядет и начнёт перекристаллизовываться снизу, у земли, и тогда пойдёт другой разговор. Пока это была просто зима.

— Буран. Ищи.

Пёс сорвался не вверх, а поперёк склона, так и было нужно. Он пошёл галсами, перпендикулярно ветру, ловил носом то, что несло с конуса, а Даша шла следом метрах в двадцати и не торопилась. Не звать. Не показывать рукой. Собака, которую водят за руку, на настоящем завале станет искать руку.

Первый галс Буран прошёл пустым. На втором сбавил ход, задрал морду, вернулся на три шага и сменил направление. Даша остановилась.

Теперь он забирал вверх, против ветра, и зигзаги становились всё короче. Хвост поднялся флагом. Пёс перешёл с бега на шаг, широко ставя лапы и ведя носом почти по снегу. Потом встал над ровным местом, где не было ни бугра, ни следа, и гавкнул коротко, низко. Ещё раз. И начал рыть передними лапами, взахлёб, швыряя снег назад между задними.

Даша посмотрела на часы. Три минуты сорок секунд.

Она подошла, на ходу собирая щуп. Первый укол в метре от собаки, перпендикулярно склону, ушёл в пустоту. Второй тоже. На третьем щуп мягко упёрся во что-то, что не было ни камнем, ни льдом.

— Ай, — глухо сказал снег. — Это была почка.

— Почку пришьют.

Она сняла лопату с рюкзака.

Копала она так, как учила других: не в лоб, а ступенькой, от себя вниз по склону, отбрасывая снег в сторону, а не на голову. Буран мешал. Он лез под лопату мордой, совал нос в каждый новый слой и подвывал от нетерпения. Даша отодвигала его коленом и не ругала: сейчас он работал так, как надо, и ругать было не за что.

На втором блоке из снега показалась рукавица, потом шапка, а под шапкой красное, довольное лицо.

— Время? — спросил Тимур, щурясь на свет.

— Три сорок до сигнала. Шесть двадцать до тебя.

— Долго копаешь. Я тут уже стихи начал сочинять.

— Вылезай.

Он выбрался на локтях, отряхнулся и сразу сел в снег: Буран ткнулся ему в грудь всей мордой. Даша вынула из кармана резиновый жгут с узлом и бросила. Пёс поймал его на лету, мотнул головой и зарычал. Весь смысл поиска для Бурана был вот в этом: в жгуте, в рычании, в её руке на другом конце.

Тимур смотрел, как они тянут жгут, и отряхивал шапку о колено.

— Хороший он у тебя. Ветер правильно взял, я слышал. Ходил поперёк, как по линейке.

— Ветер удобный. На завале таким не будет.

— На завале ничего удобным не будет, Даш. Это я тебе как труп говорю.

Она забрала у пса жгут, сунула в карман и опустилась на корточки у ямы. Провела перчаткой по срезу стенки. Сверху лежало сантиметров сорок свежего, ниже шёл плотный ветровой надув, твёрдый, как доска, а у самой земли рука провалилась в рыхлое, будто в сахар.

— Видишь?

Тимур наклонился.

— Рано ещё.

— Рано. А в январе будет поздно.

Рация на её лямке прохрипела раньше, чем он ответил.

— Всем, кто на частоте, Скала. Кхе. Всем свободным от дежурства. Начальник отряда приказал быть в ДК «Алтай» к двенадцати. Презентация. Инвестор. Повторяю, к двенадцати, все.

Даша нажала тангенту.

— Скала, Ланская. Я на учебной работе.

— Знаю, что на учебной, Дашенька. Он сказал: все. И тебя особо, кхе. Сказал — Ланскую в первую очередь.

— Кто сказал?

Палыч помолчал. В рации шипело, как в чайнике.

— Ну кто у нас говорит. Виктор Андреевич.

— Принято.

Тимур уже скатывал пенку.

— Это которые с канаткой. Говорят, целый автобус из Новосибирска пригнали, с проектором. Зоя Петровна вчера архитектора к себе на постой взяла, бегала по посёлку, хвасталась.

— Какого архитектора?

— А я знаю? Говорит, худой, с тубусом.

Даша пристегнула лопату к рюкзаку и подтянула стропу. Потом ещё раз.

— Поехали. До двенадцати час.

— Ты переодеться не успеешь.

— Не успею.

Уазик стоял у моста через Ак-Суу. Буран запрыгнул на заднее сиденье сам, лёг на брезент и сразу запахло мокрой псиной, соляркой, старым кожзамом. Печка гнала горячий воздух в колени, стёкла запотели изнутри, и Даша протёрла лобовое рукавом. Над посёлком висели дымы: прямые, тонкие, из каждой трубы. Значит, к вечеру подморозит.

Шаманка в зеркале заднего вида становилась меньше, но выше уже не становилась. Цирк под гребнем был белый сверху донизу, ни одного выхода скал, ровный, как простыня.

— Красиво, — сказал Тимур.

— Да.

— Ты сейчас сказала «да», как будто я тебе в суп плюнул.

Она не ответила, переключила передачу. Тимур пожал плечами, сдвинул шапку на другое ухо и до самого ДК больше ничего не говорил.

ДК «Алтай» построили в семьдесят девятом, вместе с отрядом и школой, из того же красного кирпича. С тех пор его перекрашивали дважды: в зелёный и в жёлтый. Зелёный пробивался сквозь жёлтый на колоннах, как старый синяк. На фасаде висела новая растяжка, белая, во всю ширину: «Алтайские врата. Курорт, который откроет Алтай миру». Под растяжкой курили водители, приехавшие с гостями, в одинаковых чёрных куртках.

Буран остался в машине. Даша вошла в фойе в чём была: в служебной куртке с потёртыми рукавами, в тяжёлых ботинках, с налипшим на штанины снегом. Снег сразу начал таять, и за ней на линолеуме оставалась мокрая дорожка.

В зале было битком. Пахло пылью от бархатных кулис, мокрыми валенками, духами Зимины. Батареи под окнами жарили так, что окна заплакали, и все сидели в расстёгнутых пуховиках, держа шапки на коленях. Зоя Петровна в третьем ряду, в платке цвета яичного желтка, обернулась первой, помахала и приложила палец к губам: тихо, мол, начали. Глава района Лидия Аркадьевна Зимина сидела в первом ряду, прямая, очки на цепочке. Рядом с ней пустовало кресло с табличкой.

Даша не стала искать место и встала у стены сбоку, там, где кончались ряды. Отсюда было видно всё: сцену, проектор, белый экран и последний ряд у двери. В последнем ряду сидел отец. Колено вытянуто в проход, шапка в руках, щетина седая, как иней. Она кивнула ему. Он смотрел на сцену.

На сцене было трое.

Мужчина у микрофона, лет пятидесяти пяти, с хорошей сединой и улыбкой человека, который всем здесь рад. Высокая женщина в сером пальто за ноутбуком сбоку: волосы гладкие, ни одной выбившейся пряди, она ни разу не подняла глаз на зал. И третий у края экрана, в тени, вполоборота. Худой, в тёмном свитере, сутулый так, как сутулятся над столом. Он держал маркер колпачком вниз и вертел его в пальцах.

Даша узнала его по тому, как он стоял. Лица ещё не было видно, только плечи и наклон головы. Восемь лет назад он уехал из посёлка за одну ночь, и за эти восемь лет она ни разу не видела, чтобы кто-то стоял именно так.

Мужчина у микрофона говорил:

— …канатная дорога от нижней станции на отметке тысяча триста восемьдесят до верхней на гребне, две тысячи пятьсот шестьдесят. Шесть трасс по Шаманскому цирку. Это, друзья мои, рельеф мирового уровня. Я катался в Альпах и в Канаде, и я вам скажу: у вас здесь лучше.

Щёлкнул слайд. На экране возник склон: тот самый, только синее небо было ярче, чем бывает, а снег белее, чем бывает. Внизу, на широком пологом языке под цирком, стоял отель. Длинный, низкий, ступенчатый, со стеклянными террасами. Белый. Белое на белом.

— Отель на сто восемьдесят номеров, — сказал мужчина. — Бытовой городок. Пятьсот рабочих мест на стройке и двести постоянных после ввода. Новая дорога. Новая школа. Это не я придумал, это записано в соглашении с республикой.

Зал зашевелился. Кто-то в середине зааплодировал, на него зашикали и тут же захлопали все.

Даша смотрела на отель. Он стоял на конусе выноса: ровно там, где час назад она резала щупом снег над Тимуром. Там, где у земли рука проваливается в сахар. Она знала эту картинку по другим бумагам, по старым схемам в штабе, где тот же язык был заштрихован красным.

Сутулый у экрана повернулся к залу. Посмотрел в сторону. На неё.

Он не удивился. Он не вздрогнул, не отвёл глаз и не сделал вида, будто её не заметил. Он смотрел так, словно знал, у какой стены она встанет, ещё до того, как она вошла.

— Меня зовут Арсений Вадимович Тарасов, — сказал мужчина у микрофона. — Кто-то из вас помнит меня по краевому спорткомитету. Я обещал, что не буду долго, и уже соврал.

В зале засмеялись. Зимина улыбнулась, не разжимая губ.

— Теперь главное. — Тарасов отложил пульт и взял микрофон в обе руки. — Горы — это не только красота. Это ответственность, и я это понимаю. Участок передадут нам при одном условии: заключение по лавинной безопасности. Республика могла бы прислать кого угодно. Я мог бы привезти кого угодно, хоть из Женевы. Но я хочу, чтобы это заключение подписал человек, который знает этот склон лучше всех. Который здесь вырос. — Он поискал глазами по рядам и нашёл её у стены сразу, будто тоже знал, где искать. — Дарья Викторовна Ланская.

Головы повернулись. Сначала первый ряд, потом остальные, волной. Зоя Петровна прижала ладонь к груди. С Дашиной штанины на линолеум капнуло.

— Дарья Викторовна у нас единственный в районе сертифицированный специалист. Без её подписи ничего не будет. Ни одного кубометра бетона. — Тарасов развёл руками, будто извинялся за это перед залом. — Срок подачи по соглашению — пятнадцатое марта. Дарья Викторовна, может, скажете пару слов?

Даша не пошла к сцене. Она осталась у стены.

— Пару скажу.

Микрофон ей не дали, но в этом зале микрофон и не был нужен.

— Заключение будет, когда будут данные. Шурфы, тесты, метеопост. Полный цикл, до марта. Какое оно будет, решу не я. Решит склон.

— Вот! — Тарасов просиял, словно она подарила ему что-то. — Вот поэтому я и хотел именно вас. Понимаете? Красивый склон — это вызов. И отвечать на него должен профессионал.

— Профессионал отвечает на вопросы. Склон их задаёт.

Кто-то хмыкнул. Тарасов засмеялся первым, легко и благодарно, и зал засмеялся вместе с ним.