Читать онлайн Настасья Глинская - Леди

Каблуки

Лавочку у третьего подъезда так и не поменяли. Те же две бетонные тумбы, те же три доски поперёк. Только доски теперь зелёные, а были синие, и в средней не хватает куска, будто кто-то откусил её, как пряник. Марина садится с краю, где целое. Достаёт сигареты. Руки всё делают сами, раньше головы: пачка, щелчок зажигалки, первый вдох. Руки у неё за последние годы стали умнее её самой.

Двор смотрит на неё и не узнаёт.

Тётя Валя с четвёртого этажа выходит с мусорным ведром. Проходит в двух шагах, кивает, как кивают чужим, на всякий случай: вдруг из собеса. Мальчишки у гаражей, которых Марина помнит в колясках, теперь сами катают коляски и курят над ними, отворачивая лицо от ребёнка, как будто так дым не дойдёт. Мужчина в спортивном костюме выгуливает таксу. Он смотрит на её щёку на секунду дольше, чем позволяет вежливость, и отводит глаза. На щеке три тонкие белые полосы, косые, как будто кто-то начал писать и передумал.

В две тысячи пятнадцатом году во дворе на улице Мира живут почти те же люди, что и в девяносто пятом. Они постарели, растолстели, похоронили кого-то, родили кого-то. Но сидят на тех же лавочках и смотрят из тех же окон. Двор вообще не любит перемен. Он любит смотреть.

Я их всех узнаю. Тётю Валю по тому, как она держит ведро, на отлёте, будто оно чужое. Серёжку Маслова по уху, которое у него с детства торчит в сторону. Таксу не узнаю, таксы тогда не было, была овчарка, Найда, и она меня боялась. Собаки всегда понимают, кто здесь главный. А меня не узнаёт никто. Наверное, это правильно. Той, которую они знали, действительно больше нет. Она стояла бы сейчас не на лавочке, а у подъезда. Ждала бы, пока ей откроют дверь.

Узнают её, только если она назовётся. Она проверяла. Вчера в магазине Надежда Павловна, бывшая продавщица из молочного, а теперь кассирша в «Магните», пробила ей хлеб и кефир и сказала: «Пакет нужен?» А когда Марина сказала: «Надежда Павловна, это я, Марина Сомова», у той сначала поднялись брови, потом опустились, а потом лицо сделало что-то странное. Испугалось. Как будто перед ней положили на ленту не кефир, а что-то, чего не может быть.

— Мариночка? — сказала Надежда Павловна. — А мы думали…

Она не договорила, что думали. Марина знает и так. Двор давно её похоронил. Пятнадцать лет назад, когда она уехала, двор провожал её взглядом, полным зависти, как провожают поезд, на который не достали билета. Десять лет назад, когда пошли слухи, двор обсудил их, обсосал и проглотил. Потом слухи кончились. А когда про человека долго нет слухов, двор решает, что человека нет.

Она докуривает и не встаёт. Ей некуда торопиться. Папа спит после обеда, мама ушла в поликлинику за направлением. На третьем этаже, за их окном, светлеет занавеска, новая, бежевая, а когда-то была тюлевая, с золотой ниткой. Такой тюль во всём доме был только у них.

* * *

Сомовы жили чуть выше среднего. Если сказать так сейчас, это ничего не значит. А в девяностые это значило всё.

Владимир Сергеевич Сомов был инженер-строитель, и в девяносто первом, когда все вокруг ещё стояли в очередях за сахаром, он с институтским другом открыл кооператив. Сначала ремонтировали квартиры. Потом возили из Польши плитку и сантехнику. Потом из Германии машины, через Брест, своим ходом, по трое суток. К девяносто третьему у них была «девятка» цвета мокрый асфальт. К девяносто пятому «Ауди», подержанная, но немецкая. Во дворе на неё ходили смотреть, как ходят смотреть на покойника: стояли кружком, молчали и качали головами.

Мама, Людмила Ивановна, вела у отца бухгалтерию. Она была красивая той красотой, которая требует ухода: укладка каждое утро, ногти, каблуки даже за хлебом. Она выходила из подъезда, и двор на лавочках замолкал, а потом, когда за ней хлопала дверь машины, начинал говорить разом.

В квартире у Сомовых был видеомагнитофон «Панасоник», музыкальный центр с тремя кассетными деками и кухонный гарнитур, собранный не из того, что было, а из того, что выбрали. На лето они ездили на море. Каждое лето, без пропусков. В девяносто четвёртом году, когда у половины двора отцам не платили зарплату по полгода, а матери продавали на рынке вещи из шкафов, Сомовы ездили на море. Двор этого не простил. Двор вообще ничего не прощал, но этого не простил особенно.

Марина родилась в восемьдесят втором, в марте. Единственная. Мама после родов сказала, что больше никогда, и сдержала слово, как держала все слова, что давала сама себе.

* * *

Самое первое, что Марина помнит про отца, это автобус.

Ей лет пять, может, шесть. «Ауди» ещё нет, есть только «Москвич», и он в ремонте. Они едут с отцом на автобусе в центр, в «Детский мир», покупать ей сандалии. Автобус «Икарус», жёлтый, с гармошкой посередине. На их остановке задняя дверь открывается с шипением. Марина подбирается к краю ступеньки, чтобы спрыгнуть, как прыгают все дети, двумя ногами сразу.

Отец выходит первым. Поворачивается к ней и протягивает руку. Не так, как протягивают детям, ладонью вниз, чтобы схватить и сдёрнуть. А ладонью вверх, раскрытой, неподвижной. Как в кино, которое мама смотрела по второй программе, про графов и дуэли.

— Пап, ты чего?

— Дама не прыгает со ступенек, — говорит отец. — Дама выходит.

Она не понимает, что это значит. Но она кладёт свою ладошку на его ладонь и спускается. Одна ступенька, вторая, тротуар. Медленно. Автобус ждёт. Женщина за ними на ступеньках ждёт и смотрит. Водитель в зеркало тоже смотрит. Все смотрят, как маленькая девочка выходит из «Икаруса», будто из кареты.

Это ей понравилось. Не рука. То, что смотрят.

С тех пор так было всегда. Из автобуса, из машины, из трамвая. Отец подавал руку. Он открывал перед ней дверь в подъезд и стоял, придерживая её, тяжёлую, на пружине, пока она не пройдёт. Он вставал, когда она входила в кухню, уже взрослая, в пятнадцать, в семнадцать. Не всегда, но часто. Мама смеялась: «Володь, ну ты её избалуешь». Отец отвечал: «Я её не балую. Я её учу».

Чему, он не объяснял. Марина поняла сама, позже. Он учил её, что она стоит того, чтобы её ждали.

Это был хороший урок. Только он не сказал, что делать, когда ждать перестанут.

* * *

Отец любил её не как ребёнка. Марина много раз думала потом, как сказать точнее, и не находила слова. Он любил её как ценность. Не как вещь, нет. Как то, что надо беречь, ставить на свет, показывать гостям. Он редко целовал её, почти никогда не обнимал. Зато покупал ей платья, о которых другие девочки во дворе не знали, что такие бывают. Зато дарил на день рождения не куклу, а шкатулку с бархатом внутри и серёжками. Зато, когда она приносила из школы пятёрку, он не говорил «молодец», он говорил «я и не сомневался». Это было лучше, чем «молодец». «Молодец» говорят тем, от кого не ждали.

От неё ждали всего. С самого начала.

Я не помню, чтобы папа хоть раз на меня накричал. Мама кричала, папа нет. Когда я что-то делала не так, он просто смотрел. Удивлённо. Будто видел на мне пятно. И я сама начинала искать это пятно, тереть его, пока не сотру. Я до сих пор не выношу, когда на меня так смотрят. Двор смотрит на меня по-другому. Двор смотрит, как на пятно, которое не стёрли.

Мама любила её иначе. Мама любила её, как любят своё отражение в витрине: проходя мимо, вскользь, проверяя, всё ли на месте. Поправляла ей воротничок. Перевязывала бант, если криво. Говорила: «Не сутулься», «Не сиди так», «Девочка не должна». Мама учила её, как выглядеть. Папа учил, чего она стоит. Между ними Марина росла, как растёт деревце между двумя колышками: ровно, прямо, и очень туго.

* * *

Она не сидела на этой лавочке. Никогда. Ни в восемь лет, ни в двенадцать, ни в семнадцать.

На этой лавочке сидели бабки, а вечером девчонки с семечками, а ещё позже парни с пивом. Марина проходила мимо. Всегда мимо, всегда чуть подняв голову. Двор говорил, что она задирает нос. Она не задирала. Её так научили держать голову, а держать по-другому она не умела.

Теперь она сидит на ней уже третий день. Курит, смотрит на двор, на гаражи, на берёзу у шестого подъезда, которая выросла до четвёртого этажа. Ей тридцать три. У неё на лице шрамы, в левом бедре штифт, а в голове после той травмы иногда бывает так, будто кто-то выключил звук: двор шевелится, а она не слышит. Потом звук возвращается. Врачи сказали, что так может быть годами. Она привыкла.

Ей говорили в монастыре: возвращаться всегда страшнее, чем уходить. Уходишь от людей, а возвращаешься к себе.

Я думала, будет страшно. Не страшно. Странно. Я сижу на лавочке, на которой не сидела никогда, и мне нормально. Как будто я всю жизнь ходила мимо, а надо было просто сесть.

Дверь подъезда открывается. Выходит мама с пакетом из поликлиники. Она видит Марину на лавочке и останавливается. На лице у неё то же, что было у Надежды Павловны: брови вверх, брови вниз. Только мама её узнала. Маме не нужно называться.

— Ты что тут расселась? — говорит мама. — Как эти.

— Как кто, мам?

Мама не отвечает. Она смотрит на лавочку, на зелёные доски, на откушенную среднюю, на окурок в Марининых пальцах. Потом садится рядом. Медленно, неловко, придерживая пакет на коленях. Людмила Ивановна Сомова, которая за всю жизнь ни разу не садилась на эту лавочку, садится на неё рядом с дочерью.

Тётя Валя на четвёртом этаже отодвигает штору. Двор смотрит.

— Направление дали, — говорит мама. — На обследование. В четверг.

— Хорошо.

— Отец не хочет. Говорит, само пройдёт.

— Я с ним поговорю.

Мама кивает. Потом протягивает руку, медленно, и берёт у Марины сигарету. Затягивается. Кашляет. Отдаёт обратно.

— Двадцать лет не курила, — говорит она. — Гадость.

Они сидят молча. Солнце уходит за пятиэтажку напротив, и лавочка оказывается в тени. Становится прохладно.

Наверху, на третьем этаже, в окне появляется отец. В халате, похудевший, с серой щетиной. Он смотрит вниз, на них, на двух женщин на лавочке. Марина поднимает руку. Он поднимает в ответ. Потом медленно, как будто ему тяжело, чуть наклоняет голову. Совсем немного.

Так кивают дамам.

В шкафу, на нижней полке, под стопкой пододеяльников, лежит свёрток. Мама просит достать оттуда наволочку, и Марина, присев на корточки, вытягивает вместе с наволочкой что-то лёгкое, длинное, шуршащее. Оно разворачивается у неё в руках, как будто живое, и падает на пол волнами.

Тюль. Тот самый. Белый, прозрачный, с золотой ниткой, которая идёт по нему ромбами, мелкими, как чешуя. Нитка потускнела, местами вытерлась, а в одном месте, у края, тюль прожжён: маленькая коричневая дырочка с обугленными краями. Марина помнит эту дырочку. Это отец, в девяносто восьмом, курил у окна и задел сигаретой.

— Ты что его не выбросила? — спрашивает она маму.

Мама стоит в дверях с наволочкой в руках и смотрит на тюль на полу. Лицо у неё делается странное, как будто она смотрит не на тюль, а в окно, за которым что-то давно прошедшее.

— Как его выбросишь, — говорит мама. — Это же мы.

* * *

Тюль повесили в восемьдесят девятом году. Марине было семь.

До тюля на окнах висели шторы, зелёные, в полоску, такие же, как у всех в подъезде: в восемьдесят пятом их выбросили в универмаге, и весь дом стоял в очереди. А потом отец съездил в Ленинград, на какую-то конференцию строителей, и привёз оттуда свёрток. Развернул его в комнате на диване. Мама ахнула.