Читать онлайн Байрактарова Анастасия - Легенда о Меже

Говорят, будто раньше не было ни Едиполя, ни Мирополя — была одна земля вдоль реки, и жили на ней люди, не делившие, кто на каком берегу родился. Про то время мало что осталось — разве что присказка, которую и сейчас можно услышать от старух на завалинке, только уже никто толком не помнит, к чему она говорится: «пока хлеб один — и народ един».

Случился, сказывают, год, когда река взбесилась. Не то паводок такой, что затопило посевы на обоих берегах разом, не то, наоборот, засуха такая, что зерно в землю не пошло — байка расходится, кто как помнит. Но сходятся все в одном: наступил голод, и он не разбирал берегов.

И вот тогда, говорят, те люди — ещё безымянные, ещё не разделённые на едипольцев и миропольцев — сошлись все вместе на общей низине у реки и решили ставить мельницу. Сообща. Кто камень тесал, кто дерево валил, кто воду отводил — работали не по чести и не по уговору, а потому, что иначе бы не выжили ни те, ни эти. И когда мельница заработала, первую муку смололи, первый хлеб испекли — будто бы разломили его пополам прямо там, на берегу, и не разбирали, кому какая половина.

С тех пор, говорят, и повелось: место то — Межа — не принадлежит никому одному, а мельница на ней — общая, покуда люди о том хлебе, разломленном пополам, помнят.

Но помнить — дело такое, что от поколения к поколению редеет. Кто-то вырос выше по течению, кто-то ниже — стали Едиполем и Мирополем зваться, обзавелись своими торгами, своими судьями, своими обидами. И как-то раз (уж и не сосчитать, какой это был раз по счёту) на Меже опять что-то стряслось — не то потрава, не то пожар, не то обвал — байка снова расходится. И спросили тогда старики, которые ещё помнили присказку про один хлеб: а кто виноват? И не нашли ответа, на котором сошлись бы все.

И тогда, говорят, порешили так: пусть отныне, если на Меже случится беда — та сторона, чья правда окажется весомей, пусть правит мельницей, покуда следующая беда не покажет, чья правда весомей теперь. Так и повелось — не как приз, будто бы, задумывалось, а как напоминание: ищите, мол, каждый раз заново ту правду, что была у ваших дедов в тот голодный год, когда делили один хлеб на двоих без остатка.

Да только напоминание это давно уже никто не читает как напоминание. Читают как правило. Как закон. Спорят, судят, делят — и всякий раз, когда очередная беда случается на Меже, находится своя правда у Едиполя и своя — у Мирополя, и обе, если разобраться, по-своему логичны, и обе, если разобраться, ведут не к тому хлебу, что делили пополам, а к тому, кто теперь этот хлеб себе заберёт целиком.

Иные старухи, впрочем, до сих пор бормочут ту присказку — пока хлеб один, и народ един — да только уже сами не могут сказать, о чём это. Мода такая, говорят. Пережиток. А мельница — теперь уже не мельница, а завод большой, с трубами да элеваторами — всё так же стоит на Меже. И всё так же, раз в сколько-то лет, на ней что-то случается.

Дорога к комбинату шла через Межу — единственный отрезок пути, где асфальт был одинаково разбит с обеих сторон, весь в старых, наспех залатанных выбоинах, поросших по краям пожухлой сентябрьской травой, будто на спорной территории даже дорожные службы не могли решить, чья очередь чинить. Колёса зерновоза мерно постукивали на стыках, и звук этот, привычный, убаюкивающий, сливался с ровным гулом двигателя в одну монотонную дорожную песню.

Утро было ещё сырым, не успевшим до конца проснуться, — над рекой стоял низкий, сизый туман, цепляющийся за верхушки ивняка вдоль берега, и в разрывах его проглядывала вода, тёмная, неподвижная в этот безветренный час. В кабине пахло бензином и остывшим за ночь железом, а через открытое окно тянуло свежестью — влажной землёй, палой листвой, чуть горьковатым дымком, что кто-то жёг ещё с вечера в дальнем дворе, — и этот запах, смешиваясь с сентябрьской прохладой, оседал на коже, на локте, высунутом в окно, лёгкой, бодрящей сыростью.

Матвей вёл машину привычно, почти не думая о дороге, — руки сами знали каждую выбоину на этом пути, каждый плавный поворот. Локоть, лежащий на нижней кромке открытого окна, уже слегка озяб от утреннего воздуха, но снимать его не хотелось — так, с ветром в лицо, дорога казалась короче. Радио бормотало вполголоса что-то про погоду, слова тонули в лёгком треске помех, свойственном этому участку — здесь, на границе, даже сигнал не мог определиться, чью волну ловить чище.

Зерновоз был гружён под завязку и машина шла тяжелее обычного, чуть проседая на каждой яме, отзываясь глухим, сытым скрипом. Элеватор принимал до восьми утра, и в этой спешке, в этом привычном утреннем ритме не было ничего, что могло бы подсказать: день окажется последним обычным днём на долгое время.

На въезде уже стояла очередь — три машины, все свои, едипольские номера, поблёскивающие каплями утренней росы на бамперах. Матвей пристроился четвёртым, заглушил двигатель, и в наступившей тишине сразу стало слышно, как где-то за элеватором лязгает металл — привычный, будничный шум погрузки, да глухо, ритмично гудит вентиляция цехов, тот низкий гул, что стоял здесь круглые сутки.

Дальше, у самих весов, уже толклись рабочие в оранжевых, выцветших от солнца и стирок жилетах — человек десять, переговаривающихся вполголоса, покуривающих, притопывающих для разминки, — и здесь уже было не разобрать, кто с одного берега, кто с другого: одинаковые куртки, одинаковый дым изо ртов, поднимающийся в утреннем воздухе, одинаковая усталая привычность людей, начинающих смену. Все были просто рабочими, пахнущими одинаково машинным маслом, мучной пылью и потом, и Межа, разделявшая города по обе стороны реки, здесь, у весов, будто на несколько часов переставала существовать вовсе.

Пахло зерном — тёплым, чуть сладковатым духом свежего урожая, тянущимся от гружёных машин, и этот запах смешивался с металлическим, холодным духом элеваторных конструкций, с редкими нотками солярки и мучнистой пыли, что оседала повсюду на комбинате тонким, почти невидимым слоем, скрипела на зубах, если задержаться здесь подольше, и белила чёрные рабочие сапоги серым, будто инеем.

Небо над трубой элеватора светлело медленно, неохотно, — серое, промытое утренним туманом, без единого просвета небо не спешило начинать новый день.

— Опять последний, — крикнул сверху, с эстакады, Сашка Ковалёв, миропольский, стоял впереди на разгрузке третий год. — Всё тянешь до звонка.

— Так и приезжаю, чтоб ты без дела не скучал, — отозвался Матвей, глуша мотор.

Они были знакомы с того самого лета, когда Матвей только начал возить зерно — Сашка тогда учил его, как правильно вставать под погрузку, чтобы не гонять машину лишний раз. С тех пор так и повелось — не дружба, скорее приятельство: перекинуться парой слов на разгрузке, спросить про жену, про огород, забыть тут же, до следующего раза.

— Слышал, опять на третьем цеху пыль не убирают как надо, — сказал Сашка, спрыгивая с эстакады. — Мастер новый, торопится везде.

— Мне откуда знать. Я до цеха и не хожу.

— Оно и правильно. Целее будешь.

Матвей тогда не придал этому значения. Мало ли что говорят на разгрузке — там вечно кто-то ворчит на начальство, привычная музыка смены.

Он встал в очередь на весы, заглушил мотор и вылез размять ноги — суставы после долгой дороги слегка ныли, затёкшие от неподвижности, и первые шаги по грунту дались с непривычной скованностью, будто тело только сейчас, на свежем воздухе, вспомнило, что есть жизнь за пределами кабины.

Сентябрьское утро было свежим и чистым, промытым прохладой раннего осеннего дня, когда воздух настолько прозрачен, что видно каждую травинку, каждую трещину в асфальте под ногами. Над элеватором, серым, тяжёлым, бетонным, с его облупленными по краям стенами и рядами узких, будто прищуренных окон, тянулось небо — высокое, ясное, без единого облака, того густого, промытого синего цвета, что бывает только в погожие сентябрьские утра, когда лето уже отступило, а зима ещё далеко.

Под ногами похрустывал мелкий гравий вперемешку с песком, занесённым сюда ветром с недалёкого просёлка, а вдалеке, за штабелями поддонов, перекликались вороны — хрипло, отрывисто, будто спорили о чём-то своём, вороньем. Труба комбината дымила ровно, буднично, тонкой сизой лентой, поднимающейся прямо, без единого изгиба, — так дымила она, наверное, лет сорок подряд, изо дня в день, и в этой размеренности, в этой неизменности было что-то настолько привычное, убаюкивающее, что никому из стоявших сейчас у весов и в голову не пришло бы взглянуть на неё как-то иначе, чем на часть неизменного, устоявшегося пейзажа.

— Матвей! — окликнул кто-то. Это был старик Пантелей, сторож с проходной, знавший всех водителей по именам. — Тебе там жена звонила на вахту, просила, чтоб после смены за хлебом заехал, в Едиполе перебои опять.

— Опять? Третий раз за месяц.

— Так у нас же как — то у нас перебои, то у них цену задерут. Сговориться не могут никак. — Пантелей махнул рукой в сторону трубы. — А мельница знай себе крутится, ей дела нет, чья очередь.

Он ждал у весов минут двадцать, привалившись плечом к тёплому боку кабины, разглядывая, как сигаретный дым от рабочих впереди медленно тает в прозрачном воздухе, — и в этой обычной, ничем не примечательной тишине, нарушаемой лишь редкими репликами да скрипом чьих-то сапог по гравию, вдруг раздалось глухое, тяжёлое ухание, будто у самой земли под ногами дрогнула мышца, коротко и мощно, отдавшись через подошвы куда-то в грудь.

Стёкла в кабине мелко, дробно звякнули, отозвавшись тонким, почти музыкальным дребезжанием, а где-то у весов кто-то из рабочих выронил папиросу, не заметив этого, — все замерли разом, повернув головы в сторону элеватора, откуда донёсся звук, и в наступившей на секунду полной, звенящей тишине было слышно, как где-то далеко, за штабелями поддонов, испуганно снялась с места воронья стая, шумно хлопая крыльями по прозрачному, ещё безмятежному сентябрьскому небу.

— Ты слышал? — крикнул кто-то сзади.

Второй хлопок пришёл почти следом за первым, но совсем иначе — с протяжным, низким гулом, будто выдохнула сама труба, будто что-то огромное и тяжёлое внутри комбината разом освободилось от долго копившегося напряжения. Земля под ногами вздрогнула сильнее прежнего, и Матвей почувствовал этот толчок не только ступнями, но и где-то в груди, в самой середине, коротким, тревожным ударом.

Из-за элеватора, оттуда, где стоял третий цех, поднялось что-то похожее на короткую, ослепительную вспышку — рыжевато-белую, на долю секунды отпечатавшуюся на сетчатке, — а следом, почти сразу, повалил дым: сначала серый, клубящийся, а через несколько секунд уже чёрный, тяжёлый, маслянистый, поднимающийся плотным, густым столбом, который у самой земли ещё колыхался языками, будто нехотя отрывался от крыши, а выше вдруг замирал неподвижной, зловещей колонной, подпирающей собой чистое, ещё безмятежно-голубое сентябрьское небо.

Запах донёсся не сразу — сначала горький, химический, царапающий горло, потом что-то более тяжёлое, паленое, с сладковатой, тошнотворной ноткой гари, въедающейся в одежду, в волосы, забивающейся в ноздри так, что хотелось зажать нос и не дышать вовсе. Где-то впереди, у весов, закричали разом, нестройно, испуганно, и в этом крике не было ещё слов, только чистый, животный ужас людей, увидевших то, чего не должно было случиться на их обычном рабочем месте в обычное утро обычной среды.