Литровая банка - страница 4

Их было человек пять или шесть, и они стояли не вместе, а поодиночке, на расстоянии друг от друга, как фигуры, которые кто-то расставил на доске и ещё не решил, как ими ходить. Один мужчина стоял прямо на разделительной полосе. Девушка с рюкзаком — у бордюра. Женщина в ярко-зелёной ветровке с пакетом из продуктового — посреди полосы, и Илья почему-то сразу стал смотреть именно на неё, может быть, из-за цвета.

Сначала ему показалось, что они просто стоят. Смотрят в одну сторону — туда же, куда смотрел человек в рабочей куртке, вдоль проспекта. Потом он заметил, что женщина в зелёном пытается идти. Это было видно по тому, как она двигалась выше пояса: плечи подались вперёд, рука с пакетом качнулась, как качается у человека, который делает шаг. Колено согнулось. А ступня осталась на месте. Женщина качнулась вперёд, назад, снова вперёд, и Илья смотрел на эту ступню в светлой кроссовке и не мог понять, что именно видит. Кроссовка стояла на асфальте, как вклеенная.

— Что с ней? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Дима. — Может, плохо стало.

К женщине бежал военный. Он бежал от бетонных блоков, придерживая автомат рукой, и что-то кричал — через стекло не было слышно что, только видно, как открывается рот. Добежав, он схватил её за плечо и потянул в сторону тротуара. Женщина наклонилась вслед за его рукой всем телом, как наклоняется дерево под ветром, и не сдвинулась.

Девушка у бордюра плакала. Это тоже было видно отсюда: как она закрывает лицо рукой и опускает, закрывает и опускает. Мужчина на разделительной полосе стоял совсем неподвижно, руки по швам, и из-за этого выглядел спокойнее всех, хотя Илья, вглядевшись, понял, что спокойствия в этой позе нет. Так стоят люди, которые сильно замёрзли.

— Им же надо уйти, — сказал Илья. — Почему они не уходят?

Дима не ответил. Он смотрел туда же, вдоль проспекта, куда смотрели люди на дороге, куда смотрел человек в рабочей куртке. Там ничего не было. Перекрёсток, дома, небо, дальние тополя. Воздух над асфальтом немного дрожал от жары.

Из толпы у дверей кто-то сказал: «Может, съёмки?» — и никто ему не ответил.

— Отсюда ничего не видно, — сказал Дима. Голос у него был ровный, но Илья знал этот голос: Дима говорил ровно, когда ему было не по себе. — Надо наверх.

— Куда наверх?

— На крышу. Тут есть выход на крышу, я видел лестницу. За кинотеатром, служебная.

— Нас оттуда выгонят.

— Может, выгонят. — Дима повернулся к нему. — Илюх. Нам ничего не говорят и ничего не показывают. Я хочу хотя бы посмотреть. Если выгонят — спустимся.

Илья подумал о старшем смены, об охраннике с рацией, о табличке «Посторонним вход воспрещён», которую он видел в детстве на каждой второй двери и которая до сих пор вызывала у него какой-то школьный рефлекс, будто за этой дверью обязательно сидит завуч. Потом подумал о женщине в зелёном, которая раскачивалась посреди дороги, как неваляшка. Неизвестность оказалась тяжелее завуча.

— Пошли, — сказал он.

Служебная лестница была за кинотеатром, в коротком коридоре, где пахло попкорном и хлоркой. Дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён» была подпёрта огнетушителем. Кто-то прошёл здесь раньше них. Дима пожал плечами: не мы первые.

Лестница была бетонная, узкая, с зелёными перилами, краска на которых облезла ровно там, где за них держатся руки. Они поднимались быстро, не разговаривая. На третьей площадке у стены сидел мужчина в белой рубашке с бейджем на шнурке, какой-то менеджер, наверное, и держался руками за голову. Он поднял глаза, когда они проходили, посмотрел сквозь них и опустил голову обратно. Илья хотел спросить, всё ли в порядке, и не спросил, потому что было понятно, что не всё, и было непонятно, что с этим делать.