Читать онлайн Иван Соболев - Мелодия высоты

Глава 1. Последний дуэт

Зал Дворцового на Тверской был набит до отказа. Три тысячи мест и ни одного свободного. Люди стояли в проходах, сидели на ступенях лестниц, жались к стенам фойе. Билетов не хватило даже тем, кто стоял в очереди с шести утра. Кто-то умудрился пронести плакат «ВИКТОР И МАРИЯ — НАВСЕГДА», и этот плакат то и дело взлетал над головами, как парус.

За кулисами пахло пылью, талым снегом от ботинок и чьим-то чересчур щедрым парфюмом. Виктор стоял у занавеса, опираясь лбом о холодный кирпич стены. Глаза закрыты. Пальцы левой руки медленно сжимались и разжимались так, будто он нащупывал невидимые клавиши.

Он не слышал гула зала. Не слышал, как в пятнадцатом ряду девушка плачет от счастья, что вообще сюда попала. Не слышал, как администратор Лариса Петровна ругается по рации с охранником, пропустившим кого-то без пропуска. Он слышал только тишину ту, что бывает перед первой нотой. Тишину, в которой уже звучит всё.

— Витя, — раздался голос за спиной. — Пять минут.

Он открыл глаза.

Мария стояла в полутора метрах от него. Белое платье простое, до колен, с тонкими бретельками. Волосы собраны в высокий хвост, отливают платиной в тусклом свете ламп. Лицо спокойное, готовое. Она всегда была готова. Он — не всегда.

— Пять минут, — повторил он, словно пробуя эти слова.

— Четыре с половиной. — Она чуть улыбнулась. — Ты бледный.

— Это грим.

— Ты не красишься.

— Значит, природное очарование.

Мария покачала головой, но не стала спорить. Она знала, что спорить с ним перед концертом всё равно что уговаривать реку течь медленнее. Бесполезно и немного жалко.

Виктор проводил её взглядом, когда она ушла к гримёрке. Хотела что-то сказать — он это видел. В последние недели она часто хотела что-то сказать. Но не говорила. Они оба научились молчать профессионально.

Из кармана его пиджака торчал плоский белый флакончик. Флакончик был тёплым от тела. Виктор коснулся его пальцами привычно, как кошелька или ключей. Там, внутри, под пластиковой крышкой, жило всё, без чего он не выходил на сцену последний год.

Он не был идиотом. Он знал, что это. Он знал, как это называется, когда человек не может выйти на сцену без двух таблеток, запивая их стаканом виски из мини-бара. Он знал. Но знание и согласие — разные вещи.

Зал загудел громче. Это означало, что свет начал гаснуть.

Первые аккорды Виктор брал с закрытыми глазами.

Это был их коронный номер — «The Falling», песня, с которой всё началось три года назад. Он написал её за одну ночь в съёмной квартире на Патриарших, когда Мария ещё была просто Машей из музыкального училища, а он — просто Витей, который подрабатывал сессионным гитаристом и сочинял песни, которые никто не покупал. Песня была о падении — не о падении вниз, а о падении в кого-то. О том моменте, когда ты понимаешь, что человек рядом с тобой — не просто человек, а гравитация.

Мария выходила на словах «and I am falling, falling, falling — into you». Это был их ритуал. Зал каждый раз ждал этого момента, и каждый раз Виктор чувствовал, как три тысячи человек одновременно перестают дышать.

Она вышла.

Блондинка в белом платье сияющая, лёгкая, с улыбкой, которая, казалось, освещала сцену лучше прожекторов. Подхватила мелодию, и их голоса сплелись: его тёмный, с хрипотцой, её — чистый, как ручей в горах. Они стояли рядом, но не касались друг друга. Между ними всегда было двадцать сантиметров расстояние, которое зритель воспринимал как напряжение, как обещание, как почти-но-не-совсем. Это работало. Это работало так, что продюсеры трёх телеканалов предлагали им контракт на реалити-шоу.

Виктор открыл глаза.

Зал был морем света телефоны, поднятые вверх, маленькие мерцающие точки, словно кто-то рассыпал звёзды по партеру. Он видел лица: первую линию, где стояли самые преданные, с плакатами и заплаканными глазами; десятый ряд, где сидели те, кто пришёл «за компанию» и теперь не мог оторваться; балкон, где кто-то снял пиджак и размахивал им над головой.

Он пел. Пел о падении, о гравитации, о том, как страшно и сладко раствориться в другом человеке. И на секунду — только на секунду — ему показалось, что всё в порядке. Что таблетки в кармане — это просто таблетки, что ссоры за кулисами — просто творческие разногласия, что они с Марией — просто дуэт, который звучит.

Потом музыка кончилась.

Нет. Не кончилась она должна была перейти во второй куплет. Виктор помнил. Он написал эту песню, он знал каждый такт, каждую паузу. Но между первым припевом и вторым куплетом была пауза — четыре такта тишины, в которой Мария уходила на противоположный край сцены, а он оставался один у микрофона. Четыре такта. Четыре удара сердца.

На втором ударе он почувствовал это.

Сначала лёгкость. Как будто пол под ногами стал тоньше. Потом звон в ушах, тонкий, стеклянный, как будто кто-то провёл мокрым пальцем по ободку бокала. Потом темнота. Не снаружи. Внутри. Темнота, которая хлынула из центра головы и залила всё: и свет прожекторов, и лица в зале, и белое платье Марии, и песню, и себя.

Виктор упал на колени.

Микрофон взял удар — металлический звон разнёсся по колонкам, и зал замер. Три тысячи человек одновременно поняли, что что-то не так. Виктор стоял на коленях, опираясь руками о пол сцены, и не мог встать. Голова была пустой, как комната, из которой вынесли мебель. Он слышал гул то ли толпы, то ли крови в висках и не мог понять, где он.

«Вставай, — подумал он. — Вставай, вставай, вставай...»

Но тело не слушалось. Тело было чужим.

И тогда Мария.

Она не растерялась. Она никогда не терялась на сцене — это было её даром, может быть, главным. Она подошла к нему, танцуя легко, будто ничего не случилось, будто так и было задумано. Присела рядом, взяла за локоть, приподняла. Её пальцы были тёплыми и уверенными. Он почувствовал запах что-то цветочное, что-то простое, что не шло ни к какому гранжу и ни к какому фальцет-дуэту, но было именно тем, что вернуло его к свету.

— Не выспался, — сказала Мария в микрофон, и голос её был звонким и весёлым, и в этом веселье было столько любви и столько усталости, что зал засмеялся с облегчением. — Витя ночью допоздна смотрел сериал. Я ему говорила: ложись, а он — нет, ещё серию.

Зал смеялся. Виктор стоял, держась за её руку, и мир медленно возвращался: сначала звук, потом цвет, потом вес собственного тела. Мария повела его к кулисам легко, как ведут партнёра в танце, и толпа аплодировала, и кто-то кричал «Браво!», не понимая, что бравировать тут нечем.

За занавесом Мария отпустила его руку.

— Дойди до гримёрки, — сказала она тихо. Голос изменился: веселье исчезло, будто выключатель щёлкнули. — Сядь. Я допою одна.

— Маша...

— Не надо. — Она не смотрела на него. — Просто дойди.

Она вернулась на сцену. Зал встретил её овацией. Она спела «The Falling» до конца одна, а капелла, без аккомпанемента. Голос её дрожал на верхних нотах, но дрожал красиво, так, что зал принимал это за чувственность. Никто не знал, что она дрожала от злости.

Виктор дошёл до гримёрки. Сел на пуфик перед зеркалом. В зеркале на него смотрел бледный тридцатилетний мужчина с тёмными волосами, приклеенными ко лбу от пота. Круги под глазами. Тонкие губы, сжатые в нитку. На полке флакончик. Он не помнил, когда достал его из кармана, но он был здесь, на полке, рядом с гримом и чужой расчёской.

Виктор посмотрел на флакончик. Флакончик не ответил.

Из-за стены доносился голос Марии и рёв зала. Она допевала «Golden», их второй хит песню, которую он написал для неё, и которую она обычно не пела без него. Сегодня пела. Сегодня пела одна.

Виктор закрыл глаза.

Три года назад он написал «The Falling» и не знал, что в этой песне — вся его будущая жизнь. Что она принесёт ему славу, деньги, золёные диски на стене и гастрольный автобус, который пахнет кофе и носками. Что она принесёт ему Марию — её голос, её смех, её руку на его плече, когда всё плохо. И что она принесёт вот это: флакончик на полке, дрожь в коленях, темноту в голове и женщину, которая поёт без него, потому что он не может.

Зал стих. Он услышал, как Мария сказала: «Спасибо, Москва. Мы любим вас». Не «я». «Мы».

Она всегда говорила «мы».

Через полчаса Мария вошла в гримёрку без стука.

Она уже переоделась джинсы, свитер, кроссовки. Волосы распущены. Лицо без грима и без грима она выглядела моложе, беззащитнее, хотя слово «беззащитная» к Марии подходило так же, как «тёплый» к айсбергу.

Виктор сидел на том же пуфике. Флакончик лежал на полке. Он не притронулся к нему, но и не убрал.

— Ты как? — спросила Мария.

— Живой.

— Это видно. — Она села на диван, закинула ногу на ногу. Помолчала. — Витя, мне надо с тобой поговорить.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. — Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то новое — не злость, не усталость, а решимость человека, который долго шёл к краю и наконец остановился. — Я так больше не могу.

Глава 2. Ночь и дождь

— Я так больше не могу.

Мария произнесла это ровно, без надрыва как ставят точку в конце длинного предложения, которое и так было слишком длинным. Виктор смотрел на неё и молчал. Молчание было его защитой, и она это знала, и это злило её больше всего.

— Ты слышал меня? — спросила она.

— Слышал.

— И?

— И что? — Он развернулся на пуфике, лицом к ней. — Ты пришла сказать, что устала. Я понял. Я всегда понимаю.

— Нет. Ты не понимаешь. — Мария встала с дивана. — Ты думаешь, что понимаешь. Это разные вещи, Витя. Ты думаешь, что если кивнул и посмотрел грустными глазами, то всё решено. Ничего не решено. Ты упал сегодня на сцене. На сцене, Витя. Перед тремя тысячами человек.

— Я знаю, сколько там было человек.

— А я знаю, что будет дальше. — Она подняла палец. — Сначала завтрашние заголовки: «Знаменитый дуэт на грани». Потом через неделю — разговор с Ларисой Петровной, которая предложит «взять паузу». Потом через месяц — ты найдёшь нового продюсера, потому что старый скажет, что ты ненадёжный. Потом через полгода — ты будешь петь один. Если вообще будешь.

— Маша...

— Дослушай. — Голос её стал тише, и от этого опаснее. — Я тащу этот дуэт последний год. Я. Не мы. Ты пишешь песни — да. Ты гениальный автор — да. Но выйти на сцену — это не только написать песню. Это встать и спеть. Ты не можешь встать без... — Она не закончила. Посмотрела на полку. На флакончик. — Без этого.

Виктор проследил её взгляд.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Моё. — Мария шагнула к нему. — Когда ты падаешь посреди концерта — это моё дело. Когда мне приходится объяснять трём тысячам человек, что ты «не выспался» — это моё дело. Когда продюсер звонит мне, а не тебе, потому что ты не берёшь трубку — это моё дело. Ты сделал это моим делом.

— Я не просил тебя тащить.

— А я не просила тебя падать.

Тишина повисла между ними, как натянутая струна. Виктор чувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, тёмное, знакомое то, что он обычно гасил таблеткой. Сейчас — нечем было гасить. Флакончик лежал на полке, и пальцы сами тянулись к нему, но Мария стояла между ним и полкой, и он не мог — не при ней.

— Твои таблетки скоро убьют твой талант, — сказала Мария. — Кому ты будешь нужен?

— Мне никто не нужен.

— Мне тоже? — Она спросила это быстро, почти резко, и тут же пожалела он увидел, как она сжала губы, как отвела взгляд. Но слова уже были сказаны, и висели в воздухе, как запах пороха.