Читать онлайн Алексей Мелков - Мера огня

Баку. Апрель 1910 года

Когда за Юсуфом пришли, хлеб ещё стоял в печи.

Набат запомнила это, а всего, что было после, по порядку вспомнить не могла. Один из полицейских переступил через таз с водой. Другой остался у двери, и в щель между его плечом и косяком тянуло холодом. Юсуф сидел на краю постели, не попадая ногой в сапог. Мать хотела поднести ему лампу, но человек у двери велел поставить её обратно.

— Руки покажи.

Юсуф показал.

Под ногтем большого пальца чернело что-то, и Набат успела подумать: опять не отмыл. На промысле эта грязь въедалась так, что даже после бани сын возвращался с тёмными ободками вокруг ногтей. Она иногда брала его руку и вычищала их щепочкой, как в детстве, хотя ему было уже двадцать семь и он сердился, если это видела сестра.

Теперь чужой человек поворачивал его кисть к свету.

— Это вчера, — сказал Юсуф.

Его не спросили, что было вчера.

Из-за занавески выглянула Хадиджа. Набат велела ей лечь, и девушка послушалась с такой поспешностью, словно виновата была она.

Когда сын наконец обулся, он поискал глазами шапку. Она лежала рядом с ним. Набат подняла её, стряхнула невидимую соринку и отдала. Ни о чём важном они не сказали.

Только на пороге Юсуф обернулся:

— Хлеб вынь.

Потом в комнате стало просторно.

Набат вынула хлеб. Один край подгорел. Она долго скоблила его ножом, собирая чёрные крошки в ладонь, и вдруг услышала, как за занавеской дочь тоже скребёт ногтем по стене — маленький сухой звук, всё в одном месте.

• • •

К девяти часам ветер принёс в город запах горелого масла. У дома, где присяжный поверенный Александр Ильич Веденин снимал две комнаты под контору, дворник привязывал оторвавшуюся ставню. Верёвка не держалась: стоило ему отпустить один конец, как ставня ударяла в стену, и он, вместо того чтобы рассердиться, всякий раз говорил ей вполголоса одно и то же.

Набат подождала, пока он закончит, и спросила, здесь ли человек, который разговаривает за других в суде.

— На втором этаже.

Она поднялась, прижимая узелок к груди. На площадке пахло варёным луком. За одной дверью плакал ребёнок; за другой женщина разбирала с кем-то счёт и на каждое возражение отвечала новым числом.

В конторе Веденина было тихо.

Помощник поверенного, Гасан Сафарли, только что засыпал песком переписанное прошение. Он поднял голову, увидел узелок и сразу убрал со свободного стула две книги.

Набат не села.

— Мне сказали, он здесь.

Гасан ответил ей на том языке, на котором она обратилась, и открыл дверь в соседнюю комнату.

Веденин стоял у окна с чашкой в руке. На нём был жилет, а сюртук висел на спинке стула. За последние месяцы он привык, что к нему приходят без предупреждения; однако женщина на пороге остановилась с таким видом, будто застала его за чем-то запретным. Он поставил чашку и надел сюртук. Тогда она вошла.

— Ваш сын? — спросил он, когда Гасан сказал несколько слов.

Она кивнула.

— Садитесь. Как вас зовут?

— Набат. Я по-русски понимаю. Только когда быстро — плохо.

— Мы не будем быстро.

Она устроила узелок на коленях, взялась за концы платка и не сразу смогла их развязать. Гасан хотел помочь, но Веденин удержал его взглядом.

В узелке лежали хлеб и свёрнутое полотенце.

— Это ему, — сказала Набат. — Я туда ходила. Сказали, пока нельзя. Может, вам можно.

Веденин посмотрел на надломленный край хлеба. Под коркой ещё сохранялось немного тепла.

— Я узнаю, где он и разрешат ли передачу. За что его взяли?

— Человека убили.

— Кого?

— Ланского. Который бумаги делает.

Гасан перестал перебирать листы.

Павла Андреевича Ланского Веденин знал. Не близко: встречались по делам, однажды ужинали за одним столом. Нотариус был из тех людей, которые, выслушав собеседника, прежде ответа поправляют лежащую перед ними вещь. Веденин помнил, как он выровнял нож и вилку, когда за ужином заговорили о смерти чьего-то ребёнка. Тогда это показалось ему равнодушием. Теперь, услышав, что Ланской убит, он почему-то подумал: может быть, тот просто не знал, куда деть руки.

— Кто вам сказал об убийстве?

— Те, что пришли.

— Они сказали, что ваш сын его убил?

— Сказали: пусть объяснит кровь.

Веденин придвинул к себе чистый лист.

— Вы сами видели кровь?

— На рукаве.

— Когда?

— Вчера. Когда вернулся.

— Что он вам сказал?

Набат опустила глаза на хлеб.

— Что помогал человеку.

— Какому?

Она молчала.

— Он назвал этого человека?

— Нет.

— Вы спросили?

— Спросила, не его ли кровь. Сказал — не его.

Она говорила с той аккуратностью, с какой ещё час назад соскабливала подгоревшую корку. Веденин видел, что ей хочется добавить что-то хорошее о сыне: как он приносит заработанное, как держал сестру на руках, когда она болела. Он не торопил её.

— Он горячий, — сказала она наконец. — Когда думает, что его обманули, сначала говорит, потом понимает. Но если упадёт человек, он поднимет. Даже тот, с кем дрался.

Веденин записал: «Помогал человеку».

— Во сколько он вернулся?

— Поздно.

— У вас есть часы?

— У соседей есть.

— Вы смотрели на них?

— Нет.

— Значит, пока запишем: поздно. Не будем угадывать.

Гасан положил перед ним уже начатый лист. В верхней строке стояло: «По делу об убийстве нотариуса П. А. Ланского».

Набат увидела фамилию и потянулась к бумаге.

— Это про него?

— Пока только название, — сказал Веденин.

— Прочитайте.

Он прочитал.

Она слушала с заметным облегчением. Ни слова о Юсуфе там ещё не было.

— У вас имеются какие-нибудь бумаги? — спросил Веденин.

Из-за пазухи Набат достала второй свёрток, маленький, завёрнутый в ткань. В нём лежали три рубля и письмо.

— Деньги после, — сказал он. — Сначала письмо.

— Он не отправил. Я нашла на сундуке. Хотела сжечь.

— Почему?

— Там злые слова.

Она следила за его лицом, пока он разворачивал лист.

«Павел Андреевич. Вы обещали показать мне настоящую бумагу. Я приходил три раза. В пятницу я опять приду, и тогда вы от меня не отделаетесь. Я своё возьму».

Ниже, уже теснее, словно написавший передумал заканчивать:

«Отец не продавал землю. Он до смерти говорил, что не продавал».

Подпись: «Юсуф Керимов».

Веденин перечитал последнее предложение.

— Сегодня суббота, — сказал он.

— Да.

— Он был у Ланского вчера?

— Был. Раньше, до темноты. Потом ещё куда-то ходил.

— Вам известно куда?

Она покачала головой.

— Я просила не ходить к тому человеку. Говорила: отец умер, землю не вернёшь. Он сердился. Сказал, я и его заживо хороню.

За стеной прекратили считать деньги. Послышался смех, неожиданно громкий в наступившей тишине.

— Почему вы не сожгли письмо? — спросил Веденин.

— Тогда вы будете думать, что он тихий.

Она стиснула пальцами край полотенца.

— А он не тихий. Вам надо знать, какой он.

Веденин опустил лист.

Шесть лет назад в одном деле он написал: «Объяснение обвиняемого опровергается совокупностью обстоятельств». Фраза получилась удачная, начальство её одобрило. Он помнил её и после того, как узнал то, чего не пожелал проверить вовремя. Слово «совокупность» ещё несколько лет встречалось ему почти каждый день; всякий раз он видел не бумагу, а мокрую спину человека, который наклонился поднять упавшую шапку.

Набат не знала, о чём он вспомнил. Она приняла его молчание за сомнение и придвинула деньги.

— Больше сейчас нет.

Он вернул их ей.

— Сегодня оставьте себе. Мне нужно выяснить, что произошло. У вашего сына есть человек, которого он слушается?

— Меня иногда.

Гасан отвернулся к окну.

Набат тоже почти улыбнулась, но улыбка не удержалась.

— Мне сказали, — продолжила она, — если найти хорошего поверенного, сына отдадут.

Веденин не сразу ответил.

— Я могу добиваться, чтобы его выслушали и проверили то, что говорит в его пользу. Обещать, что его отдадут, я пока не имею права.

Она посмотрела на него долго, без обиды, и снова завязала деньги в ткань.

— Другой сказал: отдадут.

— Вы были у другого?

— Нет. Мне про другого сказали. Он больше берёт.

Веденин ничего не ответил. Набат поднялась.

— Хлеб оставлю?

— Оставьте. Гасан узнает о передаче. А письмо я пока перепишу и верну вам. Не прячьте его и никому не позволяйте ничего в нём исправлять.

Она кивнула и пошла к двери.

Там остановилась.

— Ланскому сколько было лет?

Веденин удивился.

— Около пятидесяти. Точно не знаю.

— Мать у него жива?

— Не знаю.

Набат поправила платок.

— Узнайте, — сказала она и вышла.

• • •

Час спустя пришёл человек с красными, растрескавшимися руками. Набат привела его до лестницы, но подниматься не стала.

Его звали Акоп Меликян. Он служил у домовладельца, сдававшего Ланскому верхний этаж; смотрел за воротами, носил дрова, исполнял мелкие поручения жильцов. С Набат они когда-то жили в одном дворе. Он говорил по-русски свободно, с удовольствием употребляя длинные слова, и, представившись, прибавил, что пришёл добровольно, по собственному побуждению.

— Я ведь уже давал объяснение, — сказал он.

— Мне вы ничего давать не обязаны. Я хотел бы спросить, что вы видели. Ваши слова могут понадобиться и при расследовании. Вы согласны рассказать?

Меликян посмотрел на Гасана.

— Пусть пишет. Я одно и то же скажу.

Веденин усадил его и попросил начать с того часа, когда он в последний раз видел Ланского живым.

Меликян начал с утра.

Он рассказывал подробно. У сапожника напротив заболел подмастерье. Мясник прислал не ту часть туши. Нотариус велел никого не пускать после девяти, но до девяти пускать, если придёт человек с письмом. Имени не назвал. Дрова оказались сырые, хотя продавец клялся, что сухие.

Гасан дважды поднимал глаза на Веденина. Тот продолжал слушать.

Когда Меликян добрался до вечера, он уже почти забыл о листе, на котором записывали его слова.

— Юсуф пришёл перед самым сумраком. Поднялся. Потом там голоса. Я стоял во дворе, не слушал.

— Слов не разобрали?

— Одно разобрал. Юсуф кричал: «Верните». Что вернуть — не знаю. Он спустился сердитый. Я ещё сказал: не здесь кричи, люди живут.

— Он ответил?

— Рукой махнул.

— Что было потом?

Меликян поглядел на свои пальцы и потёр большим пальцем трещину у основания ногтя.

— Потом опять приходил. В половине десятого.

— Вы его впустили?

— Ворота ещё открыты были. Он сам.

— Вы видели, как он вошёл?

— Нет, как вышел.

— Расскажите.

— Я из своей комнаты шёл во двор. Он от лестницы к воротам. Быстро. Пальто тёмное. Кепка.

— Вы с ним говорили?

— Не успел.

— Он вас видел?

— Должен был.

— Повернулся к вам?

— Нет. Я уже за спиной оказался.

Веденин подождал.

— По чему вы его узнали?

— Я Юсуфа с мальчишек знаю.

— Это я понял. В тот вечер — по чему?

Меликян сердито посмотрел на него, словно Веденин оспаривал не показание, а давнее знакомство.

— По пальто. По росту. Походка его.

— Что особенного в походке?

— Он… быстро идёт.

— Вы сказали, человек торопился.

— Так я и говорю.

Гасан перестал писать. Меликян заметил это и выпрямился.

— Вы меня запутать хотите.

Веденин повернул к нему лист.

— Вот что записано: вы видели со спины человека в тёмном пальто и кепке. Он быстро шёл к воротам. Лица вы не видели. Всё верно?

— Лица — нет. А так верно.

— И решили, что это Юсуф.

— А кто ещё?

— Я не знаю.

Этот ответ, кажется, рассердил Меликяна сильнее всех вопросов.

— Если вы не знаете, зачем спрашивать?

— Потому что иначе и не узнаю.

Меликян отвернулся. За окном опять ударила ставня. Дворник внизу выругался — теперь уже на кого-то, кто обещал принести гвозди.

— Я не лгу, — сказал Меликян.

— Я вас в этом не обвиняю. Но вам придётся отдельно сказать, что вы видели и что подумали. Это не всегда одно и то же.