Читать онлайн Артём Стерхов - Мертвое место

Он проснулся от холода.

Холод был везде. В ногах, в спине, в пальцах, которые

он не чувствовал уже вторые сутки. Он лежал на дне окопа, вжавшись в мёрзлую землю, и пытался понять, где он, который час и жив ли он вообще.

Над головой свистели пули. Тонко, настойчиво, как комары

в июльскую ночь. Он научился различать их звук

— те, что летят мимо, и те, что в тебя. Сейчас летели мимо. Пока.

— Товарищ лейтенант, — прошептал кто-то рядом.

Он повернул голову. Рядом, вжавшись в стенку окопа, сидел молодой солдат в измятой шинели. Лица не разобрать — темно. Только глаза. Белки блестят в темноте.

— Чего? — спросил Подлесный. Голос прозвучал хрипло, чужим.

— Немцы, — сказал солдат. — С той стороны. Человек десять. Идут прямо на нас.

Подлесный приподнялся. Спина заныла, плечо отозвалось тупой болью. Он не помнил, когда в последний раз спал больше часа. Не помнил, когда в последний раз ел. Не помнил, когда этот кошмар начался. Кажется, вчера. А может, неделю назад. Время в котле текло по-другому. Слишком быстро

и слишком медленно одновременно.

Он выглянул из окопа. С той стороны, метрах в пятидесяти, двигались тени. Много. Не десять — больше. Двадцать, может, тридцать. Они шли осторожно, перебежками, пригибаясь. Немецкая разведка. Или не разведка. Может, зачистка.

— Сколько у нас людей? — спросил он.

— Восемь, — ответил солдат. — Было десять. Вчера вечером двое ушли. Говорят, сдаваться пошли.

— Сдаваться?

— Говорят, приказа нет, командиров нет, армии нет. Чего воевать?

Подлесный промолчал. Он хотел сказать, что приказ есть

— стоять насмерть. Что командиры есть — он, например.

Что армия есть — они, здесь, в этом окопе. Но слова не шли. Потому что солдат был прав. Приказа не было. Командиров

не было. Армии не было. Было только кольцо окружения, которое сжималось с каждым часом. Были танки, которые горели на дорогах. Были трупы, которые никто не убирал. Был холод. И страх. И то, что приходит, когда понимаешь: ты один, и никто не придёт.

— Подними всех, — сказал он. — Приготовиться к бою.

Солдат кивнул и исчез в темноте. Подлесный остался один.

Он лежал на дне окопа и слушал. С той стороны доносились приглушённые голоса. Немецкая речь. Он понимал почти всё

— университетская практика, немецкий язык он знал хорошо. «Осторожно», «не стрелять», «возможно, уже ушли». Они

не знали, что здесь кто-то есть. Думали, что всё кончено.

Что русские разбежались или сдались.

Они ошибались. Не все разбежались. Не все сдались.

Подлесный вытащил пистолет. ТТ, старый,

с потёртой рукоятью. Патронов было два. Всего два. Винтовку он потерял при прорыве, когда их взвод попал под миномётный обстрел. Тогда погибли почти все. А он выжил. Не потому,

что был умнее или быстрее. Просто повезло. Или не повезло

— он ещё не решил.

В кармане лежало письмо. Он получил его за месяц до этого, когда они стояли под Вязьмой. Мать писала из Москвы. Писала, что в городе бомбят, что она сидит в подвале, что ждёт его. «Помни, кто ты», — писала она. — «Ты из рода людей, которые не сдаются».

Он помнил. И не сдавался. Даже когда не было смысла.

Солдаты подтянулись к нему. Восемь человек. Молодые, грязные, измождённые. У одного — винтовка, у двоих

— автоматы, у остальных — гранаты и штыки. И это всё. Восемь человек и горсть патронов против армии, которая захватила пол-Европы.

— Немцы идут, — сказал Подлесный. — Человек тридцать. Будут здесь через пять минут. Мы их пропускаем, бьём

по первым, потом отходим к лесу. Ясно?

— А смысл? — спросил один из солдат. Он был молодой, лет девятнадцати, с обмороженным лицом. — Нас всё равно перебьют.

— Смысл — выжить, — ответил Подлесный. — Я хочу выжить. Вы?

Солдат промолчал. Потом кивнул.

— Вот как тебя зовут? — обратился Подлесный к бойцу, который задал этот вопрос.

— Ваня. Иван Ковалёв, — неуверенно ответил тот.

— Ваня, — более ласково начал лейтенант, — главный смысл жизни, как ни странно, это жить. — Подлесный подытожил и крепче прежнего схватился за свой ТТ.

— Виноват, товарищ лейтенант, командиров не бросим,

— оправдывался Иван.

— Тогда слушайте, — сказал Подлесный. — Когда я скажу — стреляете. Два выстрела — и бегом. В лес

не останавливаться. Там наши. Может быть. По крайней мере, там нет немцев.

Он не был уверен. Ни в чём не был уверен. В лесу могли быть немцы. Могли быть свои. Могло быть ничего. Но выбора не было.

Тени приближались. Подлесный слышал их шаги, их дыхание, их приглушённые голоса. Они шли уверенно, по-хозяйски. Они знали, что здесь, в этом лесу, за этой линией окопов, нет никого, кто мог бы им помешать. Они ошибались.

— Приготовиться, — прошептал Подлесный.

Он поднял пистолет. Рука не дрожала. Он удивился этому. Должна была дрожать. Должен был быть страх. А была только пустота. И холод. И то, что приходит, когда всё уже решил. Спокойствие.

Первый немец появился из темноты. Молодой, лет двадцати, в серой шинели, с автоматом на груди. За ним — второй. Они шли, не оглядываясь. Они не ждали опасности.

— Жди, — прошептал Подлесный.

Третий. Четвёртый. Пятый. Они проходили мимо окопа,

в котором лежали восемь человек с оружием, и не замечали их.

— Огонь! — крикнул Подлесный.

Пистолет дёрнулся в руке. Выстрел грохнул, разорвал тишину. Немец упал. Второй — от чьей-то пули. Третий. Четвёртый. Немцы заметались, закричали, открыли ответный огонь. Пули засвистели над головой.

— Бегом! — закричал Подлесный.

Он выскочил из окопа, побежал к лесу. За ним — остальные. Кто-то упал. Кто-то закричал. Подлесный не оглядывался.

Он бежал, перепрыгивая через воронки, через трупы, через

то, что ещё вчера было людьми.

Лес был близко. Метров триста. Двести. Сто.

Взрыв. Осколок ударил в спину. Подлесный упал, не поняв, что случилось. Боль пришла не сразу. Сначала — толчок, потом — жжение, потом — всё тело наполнилось огнём.

Он лежал на снегу и смотрел в небо. Серое, низкое, беззвёздное. Снег падал на лицо, таял, стекал по щекам. Где-то рядом стреляли. Кричали. Умирали.

Он попытался встать. Не смог. Ноги не слушались. Руки

не слушались. Всё тело не слушалось.

«Вот и всё», — подумал он. — «Вот и конец».

Он лежал и смотрел в небо. Снег всё падал. Белый, чистый, равнодушный. Он падал на лес, на поле, на трупы, на него.

Он падал и падал, и не было ему конца.

В кармане лежало письмо. Он чувствовал его сквозь гимнастёрку, сквозь кожу, сквозь боль. «Помни, кто ты».

Он помнил. Но это не помогало. Ничего не помогало. Боль была сильнее. Боль была сильнее всего.

— Мама, — сказал он. — Прости.

Никто не услышал. Снег глушил звуки. Война глушила всё.

Он закрыл глаза. И провалился в темноту.

Отто Бок, обер-унтерштурмфюрер 4-й танковой дивизии СС, начал вести дневник в день нападения на СССР. Он вёл его на протяжении всей войны — через победы и поражения, через смерть друзей и потерю иллюзий.

22 июня 1941 года. 03:15.

Граница СССР, восточнее Бреста.

Мы перешли границу час назад.

Артиллерийская подготовка была такой, что земля дрожала как в лихорадке. Русские не ожидали. Их пограничные заставы горели факелами, когда наши танки проходили мимо.

Я видел нескольких солдат в зелёных фуражках — они стреляли из окон, пока здания не рухнули.

Я записываю это при свете фар. Вокруг — гул моторов, запах солярки и гари. Мой танк — четвёртый в колонне.

На броне мелом написано «Москва». Кто-то пошутил:

«К обеду будем». Мы смеялись.

Фельдфебель Крюгер (командир орудия, старый солдат, прошёл Францию) сказал: «Записывай, Бок. Это будет великая война. Твои внуки будут читать». Не знаю про внуков.

Но записываю.

Мы прошли 40 километров за ночь. Сопротивление

— очаговое. Русские не понимают, что случилось. Их танки

— я видел несколько Т-26 — стоят на позициях без горючего. Люди спят в окопах. Мы проходим мимо. Это не война. Это вскрытие.

Сегодня я впервые убил.

Не в бою — в бою я убивал и раньше, во Франции. Но там всё было по-другому. Там мы воевали с равными. Здесь… здесь они не понимают, что происходит. Они выбегают из окопов

с винтовками наперевес, кричат что-то на своём языке,

а мы их просто косим. Я видел, как один бежал прямо на мой танк с гранатой в руке. Я нажал на спуск. Пулемётная очередь разорвала его в клочья.

Крюгер сказал: «Хороший выстрел, Бок». Я кивнул.

Но внутри было странное чувство. Не гордость. Не радость. Что-то другое. Может быть, это и есть чувство победы?

Я горжусь тем, что служу в дивизии СС. Мы — элита. Мы — те, кто несёт новый порядок в эту отсталую страну. Фюрер сказал: «Мы освобождаем эти народы

от большевистского ига». Я верю в это. Я должен верить.

Обер-унтерштурмфюрер Отто Бок, 4-я танковая дивизия СС

25 июня 1941 года. Минск пал.

Минск взяли. Город горит. На улицах — трупы. Не только солдат. Говорят, НКВД расстрелял заключённых перед уходом. Женщины сидят на обочинах с чемоданами. Они смотрят

на наши колонны так, будто мы пришли с другой планеты.

Я видел старуху. Она стояла у разбитого дома и крестилась. Наши танкисты кричали ей «Russen kaput!». Она не понимала. Или понимала слишком хорошо.

Крюгер записал в своём дневнике: «Население встречает нас как освободителей». Я не знаю, правда ли это. Они встречают нас так, как встречают любую армию, которая приходит после бомбёжки. С ужасом и надеждой. Надеждой на то, что хуже уже не будет.

Но я верю, что мы несём им свободу. Фюрер сказал, что они будут благодарны. Значит, так и будет.

3 июля 1941 года. Восточнее Минска.

Сегодня впервые стрелял по танкам. Т-34. Две машины.

Я выпустил четыре снаряда. Первый — рикошет. Второй

— по башне. Загорелся. Третий и четвёртый — по второму.

Он тоже загорелся.

Экипажи успели выпрыгнуть. Я видел их в прицел. Они бежали в поле, горели комбинезоны. Один упал, встал, упал снова. Потом перестал двигаться.

После боя я нашёл их. Молодые. Младше меня. В кармане одного — письмо. Я не понял ни слова, но в конце было нарисовано сердце и три имени: «Мама, Папа, Катя». Идиоты, зачем они до сих пор с нами воюют?

Крюгер сказал: «Не бери в голову. Они бы убили тебя, если бы успели». Это правда. Но правда не помогает.

Я записываю это, чтобы помнить. Война — это не танки

и не манёвры. Война — это когда смотришь в прицел и видишь, как человек превращается в огонь. Но мы делаем великое дело. Мы очищаем землю от большевизма. Это стоит любых жертв.

16 июля 1941 года. Смоленск.

Говорят, Москва будет взята через две недели. Потом

— поворот на юг, потом — на Кавказ. Всё по плану. Блицкриг работает.

Я получил письмо от матери. Она пишет, что в Берлине всё спокойно, что люди радуются победам, что фюрер обещает скорое окончание войны. Она гордится мной. Пишет: «Твой отец тоже гордился бы».

Отец погиб во Франции, в сороковом. Его танк подорвался на мине. Я не плакал на похоронах. Мать плакала.

Я знаю, что отец гордился бы мной. Я продолжаю его дело. Я служу рейху. Я служу фюреру. Это высшая честь для немецкого солдата.

Он не знал, сколько времени прошло. Минуты. Часы. Дни.

Снег падал на лицо, таял, стекал по щекам. Боль ушла. Или не ушла — просто стала другой. Той, что живёт где-то далеко, за стеной, которую он не мог пробить. Он лежал на спине, смотрел в серое небо и слушал тишину. Стрельба стихла. Или он перестал её слышать.