Читать онлайн Андрей Мартынов - Молитва над пеплом

Любопытный голубь-рябок, безо всякой опаски, плавно снижался с небес на шумную черногорскую свадьбу, которую гуляли прямо на Орлиной горе. Здесь раскинулись самая высокая в Цетине обзорная площадка и мавзолей Владыки Данилы. Прохладный, слегка жестковатый вольный ветер гулял между дорогими каждому потомку «диких горцев», белыми холмами с редкими вкраплениями зелени.

Конечно, для каждого истинного бокельца[1], более живописного места для разбития свадебного бивуака было не сыскать…

Зорица — юная красавица в восхитительном свадебном белом платье, плавно двигалась по кругу, слегка приподняв пышные кружевные края своего наряда. Её суженый — Милош в черном фраке с бабочкой, взятом на прокат за баснословные деньги, в ослепительно-белой рубашке, воздав руки кверху, кружился, пританцовывая вокруг своей любимой и, казалось, никого не видел, кроме неё.

Музыкант в воронёном с золотыми вензелями картузе, в таком же праздничном жилете поверх национальной белой «вышиванки», усердно, до самозабвения наигрывал на кленовой скрипке-гусле зажигательный коло. Гусле грушевидной формы, обтянутая сверху кроличьей кожей, с проделанными в ней отверстиями, звучала очень по-турецки. Две струны, сплетённые из тридцати конских волос каждая, пронзительно пищали. Изогнутый в дугу смычок, которым играл скрипач, больше напоминал лук с натянутой тетивой. А вот гриф инструмента являл собой произведение искусства. Сверху, где колки закручивают струны, была вырезана фигурка национального героя балканской республики — Ивана Черноевича. Гости свадьбы, — молодые и не очень, взявшись за руки, двигались в такт вокруг молодожёнов, щедро улыбаясь виновникам торжества и друг другу.

Помимо гусле, мелодию поддерживала гайда, представляющая собой набор кельтских волынок. Трубы кизилового дерева, козий мех и удивительные звуки, превосходно ложащиеся на основную музыкальную тему танца. Мастерство дующего в эти множественные трубки не вызывало сомнения.

Но всё же играющий на гусле был заводилой — подсказывал танцующим движения старинного «коло», который они явно подзабыли. Незаурядное воображение музыканта, яркая эмоциональная мимика, захватывали весёлых гостей полностью. Получалась очень динамичная и чувственная композиция, сочетающая и струнную, и духовую музыку.

Наконец, мастер игры на гусле завершил свой пассаж просто виртуозной кодой.

— Браво! — кричали впечатлённые игрой балканской скрипки гости.

— Молодцы! — сквозь шквал аплодисментов раздавались крики оттанцевавших.

Музыканты взяли в руки гранёные фужеры со сливовицей и салютовали ими всей свадьбе, весело раскланиваясь.

Подружка невесты, заметив, что музыканты утомились, а молодёжь ещё не наплясалась, лукаво прикусила ногти, проскользнула к заскучавшему за современной аппаратурой в стороне, диджею, и что-то шепнула ему на ухо. Паренёк с роскошной курчавой шевелюрой, видимо её старинный приятель, а то и родственник, понимающе кивнул головой и привычным движением вздёрнул большие наушники с шеи на голову.

Вечером на лавочке, возле дома моего,

Мы сидим с девчонкой, не боимся никого.

Я прижал её к себе, чувствую тепло её рук,

И в ночной тишине слышу сердца стук.

— понёсся над округой незабываемый хит российской группы «Сектор газа».

— Очень модная в Европе! — запыхавшись, заговорщицки сообщила подружка невесте и жениху, подбежав к ним. Они только радостно кивнули в ответ.

А ты опять сегодня не пришла,

А я сижу, тебя жду до утра.

А ты опять сегодня не пришла,

А я сижу, тебя жду до утра.

Новая песня понравилась всем, никто не захотел уходить со смотровой площадки, превращённой в танцевальную: ни местные гости, ни приезжие. Диджей, довольный произведённым эффектом, махал двумя руками приветствуя танцующих.

А Луна плывёт, как бледный шар,

В небесах горит её пожар.

Я смотрю на звезды и молчу,

Всё сказать тебе о чём хочу.

Над балканскими горами нёсся кавер давно ушедшего Юры Хоя в исполнении одной из современных групп.

Деревенские музыканты громко смеялись, слушая, как черногорскую народную музыку сменила популярная российская. Они опять салютовали ополовиненными фужерами сливовицы — на этот раз невидимому, но очень хорошо слышимому исполнителю.

Старики, до того о чём-то невдалеке беседовавшие с монахом — братом Павлом, приглашённым из Цетинского монастыря, расположенного у подножья горы, прервали свой разговор и прислушались к напеву далёкой славянской страны.

— Добро… Отлично… Фино…, — хвалили веселье пожилые черногорцы.

Всеобщая радость достигала своего апогея, когда внезапно

раздался первый громкий хлопок. Взрывная волна смела со специального стола старинные бутылки с домашней сливовицей. Раззадоренные гости шумно зааплодировали, выкрикивая привычные здравицы молодожёнам.

— Рановато палите, братишки! — крикнул кто-то из стариков.

Есть такой старинный черногорский обычай, стрелять на свадьбе, да так, что власти даже и не штрафуют за нарушение гражданского спокойствия.

Ах, если бы это была праздничная канонада, но беда пришла ниоткуда и вдруг…

… Второй взрыв накрыл диджея вместе с его аппаратурой. Песня прервалась на полуслове; стал слышен лишь звон разбивающейся посуды и женские вопли ужаса. Несчастного диджея буквально разорвало пополам, его голова в наушниках, выглядывала из-за упавших колонок и на лице с открытыми глазами, будто застыла гримаса крайнего удивления: «Как так…?»

Лёгкий тент, закрывавший свадьбу от палящих лучей солнца, обрушился на людей, когда раздался следующий взрыв. Уже никто не сомневался — это не свадебная канонада, а самая настоящая, боевая. Людей обстреливали из гранатомётов. Уже бездыханные тела нескольких юношей и девушек остались на танцполе. Уже лежали мёртвые в обнимку, словно братья, два музыканта-виртуоза Дражен и Божен.

Последнее, что успел сделать в жизни молодой муж Милош — это закрыть собой самое главное сокровище, свою красавицу Зорицу. Он придавил её сверху, густо залив подвенечное платье горячей ярко-красной кровью.

Несчастные гости в ужасе разбегались, не разбирая дороги: падая, поднимаясь, срываясь с обрыва вниз, ломая ноги на бегу по узкой дороге вниз и крича, крича…

Жуткая, нелепая трагедия все ещё не давала людям поверить в то, что это происходит именно с ними…

Богослужебное Всенощное бдение в Цетинском монастыре было прервано, когда сразу после полуночи в столицу привезли убитых и раненых гостей злополучной свадьбы.

* * *

Ты опять спешишь на работу. Интересную. Захватывающую. Надоевшую до чёртиков. Та же машина, тот же руль. Или новая машина, новый руль. Без разницы. Выпрыгнуть и пойти пешком. Но идти далеко. А может быть и не далеко? Так в чем же дело? «Просто не хочу! И на машине не хочу, и пешком не хочу!»

Суета, которая, как капля воды, стучащая в макушку связанного по рукам и ногам, когда-нибудь сведёт с ума. Суета…

Удрать отсюда? Из этого города, страны? Не поймут. И сам себя не поймёшь. Взять отпуск?

Не обольщайся! Достанут и в отпуске, и в санатории. Выброси свой смартфон! Перестань платить за Интернет! Отключи кабельное телевидение. Уволься отовсюду! Наконец, закройся дома и зашторь все окна. Услышишь вой автомобильных сигнализаций на улице, лай собак, детский плач… а соседи, как назло, начнут стучать по батареям. Не тебе стучать. Мимо тебя. Зарвавшемуся несовершеннолетнему подростку, который врубил музыку на полную громкость. Но ты все равно это услышишь! От себя не уйдёшь. От такого умного, глупого, взрывного, спокойного, от везучего или неудачника, отца-одиночки или многоженца. Не уйдёшь!

«Всё не так!» — однажды решишь ты, — «Всё должно быть совсем не так… А как?»

Я спокоен, совершенно спокоен! Настолько спокоен, что сейчас разобью голову этому экстрасенсу…Достал…

«Да ты зажрался!» — скажет случайный или не случайный знакомый. Почему суждения о жизни у многих происходит только через еду? Позвольте, нельзя же в этой жизни только жрать?

«Я тебя люблю!» — скажет та, что рядом, «…Или делаю вид, что люблю…» — мысленно добавишь ты.

Не чувствуешь? Не веришь? Не знаешь…

Чем спасти себя от этого равнодушия, суеты, подчас глупой и бессмысленной? Покоем. Раздумьем о вечном, глубоким познанием самого себя. Беседой с тем, кто услышит… А может молитвой…?

…Монастырь святого Иоанна Русского был основан в первые годы развала некогда огромной страны. Этот праведный родился в местах Войска Запорожского, воевал за крепость Азов в армии Петра I. Попал в плен и до самой смерти в турецком городе Ургюпе работал конюхом. Почитали, и по сей день почитают его за святого, как православные греки, так и турки-мусульмане.

У монастыря были свои виноградники, в основном, чтобы было своё вино для Таинства Евхаристии. Оно ведь должно быть изготовлено только из чистого виноградного сока, без примесей, ароматов и других нежелательных веществ. Именно с таким вином совершил Вечерю Господню сам Спаситель. Как известно, первое чудо, что явил Иисус миру, было обращение воды в вино. Не исцеление больного, не воскрешение умершего — это всё было потом, — а обращение воды в вино на свадьбе в галилейском селении Кана.

Впрочем, основной доход общины был от разведения лошадей башкирской породы — небольших, выносливых лошадок, так необходимых в наше время в крестьянских хозяйствах. Была у обители и своя ветлечебница во имя святого Антония, где монахи за плату невеликую лечили крестьянам скотину, а горожанам домашних питомцев. Так и стоял храм над могучей рекой, во славу Господа и на радость прихожанам.

Перед Вечерней службой настоятель монастыря отец Емельян, через служку Захара, попросил инока Ермолая, приставленного к конюшне, зайти к нему.

Наскоро обмывшись и переодевшись в чистую рясу, послушник выдвинулся из своей отдалённой кельи к центру обители, где бывал не часто, отдавая предпочтения келейной молитве.

Громадный, широкоплечий, недюжинной силы и ровный, как башня собора, он сторонился общения и за глаза его здесь прозвали Ермола-Нелюдим. И правда, быть отшельником среди отшельников — надо обладать поистине особым даром. Нет, он никогда не отказывался от беседы, но и не искал её. А если говорил, то непременно в точку — толков и обстоятельно. И его ирония, хоть и справедливая, очень не нравилась начальствующим священнослужителям.

— В тебе говорит гордыня! — шипели монахи, приближенные к настоятелю.

— Нет в мире греха, которые нельзя искупить молитвой и покаянием! Молитесь, братья мои. — смиренно отвечал инок, чем совершенно обезоруживал злопыхателей.

Да, Ермолай мог всегда прийти на помощь, если был рядом. А рядом он, практически, не бывал никогда: или на конюшне, или в келье. Даже в трапезной он появлялся, когда все уже откушали. Словом, Нелюдим и есть Нелюдим.

«С чего это я понадобился отцу Емельяну?» — думал инок, мерно ступая своими огромными ногами в тяжёлых яловых сапогах по мощёной дорожке монастыря и, «на автомате», молча, приветствуя братьев-монахов кивком головы.

Ермолая одолевали плохие предчувствия. За последние два года настоятель вызывал его к себе в кабинет дважды: один раз, когда инок отхлестал крапивой мальчишек, которые с забора конюшни кидались в лошадей зелёными сливами; другой — когда Ермолай, не дождавшись ветеринара, подсел под больную кобылу и понёс её в келью нерадивого монаха-ветеринара. И вот, его вызвали к Емельяну в третий раз.