Читать онлайн Владислав Надточий - Московский попаданец. Коренной москвич XIII века

Все события и персонажи настоящего произведения вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, местами и событиями случайны.

Есть два типа людей, которые приходят на экскурсию по Москве. Первые слушают. Вторые фотографируют голубей. Есть ещё третий тип, самый опасный: те, кто знает лучше экскурсовода. Их обычно бывает один на группу, и в ту субботу он у меня тоже был. Он стоял в первом ряду, в бежевом плаще, держал зонт как шпагу и смотрел на меня так, как смотрит учитель на ученика, который сейчас скажет у доски какую-нибудь чушь.

— Итак, дамы и господа, — сказал я в мегафон, — мы стоим на Варварке, одной из древнейших улиц Москвы. На самом деле, когда я говорю «древнейших», я не преувеличиваю. Здесь ходили люди, когда никакой Москвы ещё не было. Здесь был торг, здесь была пристань, здесь стучали топоры и ругались купцы. И, между прочим, ругались они так же, как сейчас ругаются в пробке на Садовом. Я знаю, о чём говорю. Я коренной москвич в седьмом поколении.

Это была моя любимая фраза. Я произносил её на каждой экскурсии, обычно в первые пять минут, чтобы группа сразу поняла, с кем имеет дело. Не с каким-то студентом, который выучил текст по методичке, а с человеком, у которого Москва в крови. Мой прапрапрадед, если верить семейному преданию, пел на клиросе в Китай-городе ещё при Наполеоне. Правда, при Наполеоне он пел недолго, потому что Китай-город сгорел, но это уже детали.

— В седьмом? — спросила женщина в бежевом плаще. — А считали как?

— Простите?

— Поколения, говорю, как считали? По мужской линии или по женской? Если по женской, то у всех нас, голубчик, рано или поздно вылезет какая-нибудь бабушка из-под Рязани.

Группа захихикала. Это была Клавдия Петровна, учительница истории на пенсии из Твери. Она представилась ещё у метро, сказала, что сорок лет преподавала в школе и что её «не проведёшь». За первые сорок минут экскурсии она поправила меня четыре раза. Дважды по делу.

— По мужской, — сказал я с достоинством. — Вознесенские. Все до единого москвичи. Все до единого служили в храмах. Мой отец служит, дед служил, прадед служил. У нас в семье даже кот был москвич. Его нашли у Никитских ворот.

— Ну, кот ещё ладно, — сказала Клавдия Петровна. — Коты все местные.

Дождь моросил с самого утра. Тот мелкий апрельский дождь, который не льёт, а висит в воздухе, как пар в бане, и через полчаса ты мокрый с головы до ног, хотя ни одна капля на тебя вроде бы не падала. Группа у меня была небольшая, восемь человек. Клавдия Петровна. Молодая пара из Иркутска, которые всё время держались за руки и фотографировали друг друга на фоне всего подряд. Двое японцев, вежливых, как фарфор. Женщина из Подольска, которая пришла, по-моему, просто потому, что у неё был сертификат и он сгорал в понедельник. И Лопуховы из Самары: отец, Вячеслав, крупный весёлый мужчина в кепке, и сын Кирилл, четырнадцати лет, который за всё время ни разу не поднял глаза от телефона.

— Кирилл, — сказал я в мегафон, — посмотри, пожалуйста, налево. Это палаты, где жили бояре Романовы.

— Угу, — сказал Кирилл, не поднимая глаз.

— Кирилл, ты сейчас стоишь на том самом месте, где, возможно, ступал юный Михаил Фёдорович.

— Угу.

— Он был твоего возраста, когда его избрали на царство.

Кирилл поднял глаза.

— Чё, правда?

— Шестнадцать лет. Почти твой.

— Нормально, — сказал Кирилл с уважением и снова уткнулся в телефон. Но я видел, что он что-то ищет. Наверное, сколько лет было Михаилу Фёдоровичу. Это была маленькая победа. Я люблю маленькие победы. Большие в моей профессии случаются редко.

Меня зовут Варфоломей Феодосьевич Вознесенский. Мне сорок один год. Да, Варфоломей. Да, Феодосьевич. Нет, я не монах. Нет, я не из сериала. Мои родители назвали меня в честь святого, на чей день я родился, и в школе меня поэтому звали Варфоломеевской ночью, потом Варей, а в музыкальном училище просто Бартом. Барт прижился. Для туристов я Барт, так проще. Для мамы я Варфоломеюшка. Для Полины я Варик. А для налоговой я Вознесенский В. Ф., индивидуальный предприниматель, авторские экскурсии «Москва для своих».

Я вырос в семье священника. Это значит, что всё детство я провёл на клиросе, рядом с мамой, которая была регентом хора. Мама дирижировала, четыре моих старших сестры пели, а я стоял с краю и тянул басовую партию, когда у меня ещё не было баса. Голос у меня поставлен с семи лет. Я могу без мегафона перекричать Тверскую в час пик, и однажды это сделал, на спор, за бутылку кваса. Потом было музыкальное училище по классу тромбона, шесть лет в оркестре музыкального театра, где я сидел в яме и смотрел на балетные туфли над головой, и в конце концов курсы экскурсоводов. Потому что тромбон в Москве никому не нужен, а Москва в Москве нужна всем.

Ну, кроме Кирилла.

— Пройдёмте, — сказал я и поднял над головой свою уточку.

Уточка — это мой флажок. Жёлтая резиновая утка, примотанная изолентой к телескопической палке. Её придумала Полина. Сказала, что флажки бывают у всех, а уточка будет только у меня, и туристы никогда не потеряют меня в толпе. Она оказалась права. За пять лет я не потерял ни одного туриста. Правда, однажды за мной полчаса шла группа немцев, которые решили, что я их гид, а их собственный гид был с уточкой похуже, но это уже не моя проблема.

Мы двинулись вниз по Варварке. Японцы шли за мной след в след. Пара из Иркутска остановилась сфотографироваться у фонаря. Женщина из Подольска купила кофе в бумажном стаканчике. Вячеслав Лопухов шёл рядом со мной и задавал вопросы, на которые я любил отвечать.

— А вот скажите, Барт, — говорил он, — а Москва вообще с какого года?

— Первое упоминание в летописи, тысяча сто сорок седьмой год. Юрий Долгорукий пишет своему союзнику: «Приди ко мне, брате, в Москов». И устраивает ему обед силен. На самом деле это самая московская история на свете. Первое, что мы знаем про Москву: здесь хорошо кормили гостей.

— А до этого?

— А до этого тут жили вятичи. Племя такое. Лесное, суровое. Ходили в лаптях и носили на висках семилопастные кольца.

— А, — сказал Вячеслав. — Это как у нас в Самаре серьги носят.

— Примерно, — согласился я.

— Стоп, — сказала Клавдия Петровна сзади. — «Обед силен» это не про гостей, голубчик. Это про то, что обед был большой. Сильный. Обильный. А гостей там было двое. Князь и князь.

— Да, но они были гости.

— Один гость. Второй хозяин.

— Клавдия Петровна, — сказал я ласково, — давайте я буду рассказывать, а вы поправлять в конце, хорошо? Чтобы все успели насладиться обоими.

Группа засмеялась. Клавдия Петровна тоже, к её чести. Она погрозила мне зонтом и сказала, что поправлять в конце неинтересно, потом все забывают, что именно было неправильно.

У меня зазвонил телефон. Я посмотрел на экран и вздохнул. Мама.

Мама звонит мне каждую субботу ровно в два часа дня. Она знает, что по субботам у меня экскурсии. Она знает, что в два часа я обычно на середине маршрута. И именно поэтому она звонит в два, потому что в это время я не могу долго разговаривать и не успеваю отвертеться.

— Простите, это мама, — сказал я группе. — Две минуты. Посмотрите пока налево, это Старый Английский двор. Здесь английские купцы торговали сукном при Иване Грозном. Если кто-то хочет сфотографироваться, сейчас самое время.

Японцы немедленно начали фотографироваться. Остальные отвернулись из вежливости. Кроме Клавдии Петровны.

— Варфоломеюшка, — сказала мама в трубку. — Ты где?

— На работе, мам. Варварка.

— Хорошая улица. Святая великомученица Варвара. Ты свечку поставил?

— Мам, у меня группа.

— Группа подождёт. Я по делу. Ты помнишь, что в следующую субботу у Олечки годовщина?

Олечка — это моя третья сестра. У неё пятеро детей, и годовщину свадьбы они празднуют так, что в квартиру приходится заходить по очереди.

— Помню.

— Полину возьмёшь?

— Конечно.

— А как ты её представишь?

Вот. Вот оно. Ради этого вопроса мама звонила мне каждую субботу последние полтора года. Я посмотрел на Старый Английский двор. Английский двор посмотрел на меня. Ему было пятьсот лет, и он видел всякое, но, по-моему, даже он мне сочувствовал.

— Как Полину, — сказал я.

— Девять лет, — сказала мама. — Девять лет, Варфоломеюшка. Твой отец сделал мне предложение через три недели. Через три. Он пришёл ко мне на спевку с ромашками и сказал при всём хоре. У Анечки было через полгода. У Машеньки через год, но Машенька у нас медленная. А ты? Тебе сорок один год. Полина святая женщина. Она терпит тебя, твою утку и твой тромбон. Чего ты ждёшь?

— Подходящего момента, мам.

— Подходящий момент, — сказала мама, — был восемь лет назад. И семь. И шесть. Варфоломеюшка, я тебя прошу. Отец тебя просит. Отец Феодосий, между прочим, настоятель, ему уже прихожане вопросы задают. Говорят: батюшка, а ваш сын что, во грехе живёт? А что он им скажет?

— Скажет, что я экскурсовод.

— Это не оправдание.

После разговора с мамой я понял, что семейный совет вступил в решающую фазу. До этого меня брали измором поодиночке. Отец говорил о продолжении рода, мама — о Полинином терпении, тётя Анечка присылала фотографии свадебных тортов, а двоюродная сестра раз в месяц спрашивала, не нужна ли мне скидка у хорошего фотографа. Теперь они объединились.

В воскресенье отец позвонил и сказал, что ему требуется моя помощь в храме. Я приехал, ожидая увидеть заклинившую дверь ризницы или туристов, которые снова перепутали подсвечник с ящиком для пожертвований. В трапезной сидели мама, тётя Анечка, моя двоюродная сестра и отец Феодосий. Перед ними лежали три каталога колец.

— Это засада, — сказал я.

— Это семья, — поправила мама. — Садись.

Отец Феодосий снял очки и посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно смотрел на человека, поставившего свечу не туда.

— Варфоломей, — сказал он, — брак есть таинство.

— Я знаю, пап.

— Девять лет знаешь.

Тётя Анечка открыла каталог на кольцах с бриллиантами. Я закрыл. Она открыла на кольцах с сапфирами. Я закрыл. Двоюродная сестра показала вариант с гравировкой «Навсегда». Я сказал, что слово опасное и юридически обязывающее. Мама сказала, что именно в этом смысл.

В конце концов я признался, что кольцо уже купил. Наступила тишина. Такая тишина бывает в экскурсионном автобусе, когда говоришь: «А теперь посмотрите направо», — а справа вместо Кремля оказывается шиномонтаж.

— Когда? — спросила мама.

— Полгода назад.

— И где оно?

— Дома.

— Почему не на Полине?

— Жду момента.

Отец Феодосий перекрестился. Тётя Анечка спросила, не испортится ли бриллиант от долгого хранения. Двоюродная сестра сказала, что бриллианты лежат в земле миллионы лет. Мама ответила, что там они хотя бы при деле.

Я уехал с обещанием сделать предложение в ближайшую субботу. Мама потребовала точную дату, время и адрес. Я отказался сообщать адрес, потому что знал: если сообщу, в соседних кустах будут сидеть родственники, отец Феодосий и храмовый хор.

В машине я достал бархатную коробочку, посмотрел на кольцо и сказал:

— В эту субботу.

Навигатор ответил: «Маршрут построен».

Это был единственный участник семейного совета, который не стал задавать дополнительных вопросов.

— Мам, у меня правда группа. Японцы.

— Японцам привет, — сказала мама. — И Полине. Скажи ей, что я испекла курник и что жду вас обоих. Как жениха и невесту. Хотя бы в шутку.

Она положила трубку. Я сунул телефон в карман куртки и машинально нащупал в другом кармане маленькую бархатную коробочку. Она лежала там четырнадцать месяцев. Я купил кольцо в феврале прошлого года, в ювелирном на Мясницкой, после очень долгих консультаций с продавщицей, которая под конец сказала мне: «Мужчина, она скажет да, идите уже». С тех пор я носил его в кармане. Каждый день. В куртке, в пиджаке, в пальто. Однажды забыл в джинсах, и кольцо вместе с джинсами постиралось, и я полночи сушил коробочку феном, пока Полина спала. Она проснулась и спросила, почему пахнет горелым бархатом. Я сказал, что сушил носки. Она посмотрела на меня очень странно.