Читать онлайн Даша Садчикова - Моя учительница

Она для меня не просто поддержка. Кажется, она пока не понимает, что эта книга будет наполнена множеством вещей о ней, и я могу показаться каким-то странным человеком. Но я не смогу оставить свою глубокую любовь за пределами этой истории. О чем я говорю? Вы поймете позже, когда я погружу вас в сюжет и покажу, что любовь — это не просто слово «люблю!». Это нечто большее, и я буду проявлять это без стыда.

– А ну, иди сюда. – Теплая ладонь легла мне на спину, когда мне пришлось было оторваться с своего места, слегка зевая сонно и прижимаясь ближе к человеку, когда она поставила меня перед собой, едва ладонью касаясь моей щеки, опуская её вниз. – Давно ли ты стала следить за мной?

– Следить? Я ж вроде ничего не сделала. – Я отвела свой взгляд, слегка топчась на одном месте, не понимая, за что на меня идёт выговор.

– Ладно, возможно, я переборщила...

– Это была шутка, мне послышалось, как вы сказали это с шуткой. – Я подавила свою улыбку, заламывая пальцы за спиной.

Марина Юрьевна засмеялась, пальцами прижимая меня ближе, обнимая крепко.

Такие встречи были редкими. Я никогда не позволяла себе отнимать её время, но и не смогла здраво знать, злиться ли она или нет. Она, когда всегда видела меня, старалась подозвать ближе, посадить рядом, даже если это был урок. Я не была против быть только рядом, а после уходить от неё радостной, зная, что мне досталось её драгоценное время, хоть я даже его и не отнимала слишком сильно.

На улице уже во всю в свои права вступил май, солнце ярко светило на улицы, освящая людям окна, которые они открывали, чтобы впустить в дома свежий воздух и проветрить квартиры. Небо было чистым, облаков было немного, которые проплывали так медленно и вяло, что, казалось, время замедлялось вовсе.

Гулять со своим любимым псом Яриком стало куда проще, днём уже не так сильно темнело, как, к примеру, осенью и зимой. Он же был рад мне, всегда вилял своим рыжим хвостом или гавкал, радостно убегая на улицу.

Он разделял мою любовь к гулянию, поэтому не возражал, когда я брала его или мы уходили гулять на целый час или даже больше, только подальше от всех забот и жизни.

Он был стар, но всё ещё бегал и защищал меня, скаля свои острые зубы на чужаков, что пожелали бы подойти ко мне ближе или погладить его. Я гуляла с ним даже больной или уставшей, совсем не заботясь о своем здоровье, но только чтобы он был рад и, прибегая домой, устало бы ложился в свою кроватку. Он вырос со мной, как сторожевой пёс.

Мама рассказывала пару раз, что в детстве еле как вырвала его из клыков большой собаки, спасая, и после чего он стал злее на всех и будто ненавидел весь мир и презирал его. Я же ничего не отвечала на такие рассказы. Чем-то он был похож на меня. Я тоже ненавидела почти всех, кто ко мне прикасался или заводил разговор, я презирала также каждого, кто осмеливался что-то сказать в мою сторону или оскорбить мою любовь к чему-то.

В последнее время я стала больше проводить времени над разработкой новых книг. Сюжеты не очень шли в голову, а родители лишь мешали мне, не давая сосредоточиться.

Если завести разговор про родителей, то их я тоже ненавидела. Ненависть была оправдана, пусть мне пару раз и говорили, что их незачем ненавидеть.

Отца у меня не было. Он был наркоманом, что давно скололся, употребляя и вовсе продавая всё из семьи. Мать тогда долго с ним сражалась, даже не представляла, что делать, видя своими глазами, как её квартира просто пустеет, а он продаёт всё, что возможно и нельзя.

Я же росла, не понимая этого, либо младенцем ещё ничего толком нельзя было сообразить. Я лишь в десять лет узнала о том, что мой настоящий отец продавал и употреблял, а также чуть не убил меня один раз, накормив порошком, а после таблетками.

Конечно, в семье после него появился другой мужчина, но я не назвала его отчимом, как бы это было приятно для других семей. Я просто звала его отцом, но не ему в лицо, в его лицо я его звала лишь «дядя Серёжа», не более того, потому что я не считала нужным называть его чем-то родным.

Он же тоже потрепал мне много нервов в детстве, что, кажется, порой, вспоминая весь этот ужас, я задумываюсь, как осталась ещё жива.

Мать я ненавижу по своим причинам. Она никогда не говорила мне что-то ласковое или, как подобает для матерей, не давала какой-то хорошей защиты. Все мои таланты были опущены, а на самое главное она ставила, чтобы я хоть раз в жизни в четверти получила хотя бы по алгебре четыре. Для неё на первом месте была учёба. Для меня — творчество.

Я с шести лет сама уже управляла ножами, сама готовила себе еду, пока она была на работе допоздна. Я всегда училась самостоятельности, потому что не любила просить помощи у старших.

Я умею, кажется, почти всё, что можно было взять в творчестве. Я научилась делать фигурки из бумаги, которые выставляла на полки и любовалась своим творчеством, пока родители называли это «трата времени». В пятом классе я погрузилась ближе в литературу и начала писать книги, в которых закладывала весь тот ужас, что испытывала в своей жизни.

Кровь, насилие, издевательства. Всё это я описывала спокойно. Для моих лет это было очень страшно и как-то странно, что ребёнок пишет такое. Но так я лишь выражала свою жизнь. Я превращала книги из простых романтик, которых писала мне подруга, в ужасы, которые, кажется, никто бы не осилил прочитать.

Я ненавижу то время, когда я не спала ночами напролет. Мои все тетради были исписаны книгой, а родители лишь насмехались, пожимая плечами и говоря, что это всё бестолку.

Я научилась даже рисовать, тоже чем любила заниматься в свободное для себя время, чтобы скоротать его. Но рисунки я никому не показывала, потому что не видела смысла и мне было бы стыдно их показывать кому-то.

Всё, чем бы я ни занялась, мои родители осмеивали и говорили, что это просто бред и я лишь сама себе трачу время.

Но когда я сама же опубликовала книгу, а после получила её в руки за свои же деньги, родители не очень обрадовались этому, лишь мать немного порадовалась, но мне не принесло это облегчение. И я стала его искать в другом месте.

Я сама лично, пересилив себя, пришла к ней. После уроков. Вот так незванно, как простой будто гость. Я всё ещё помню свои дрожащие пальцы и свой сбитый язык, который непонятно что плел, лишь бы получить похвалу.

Я помню. Помню, как она хвалила меня за простые зарисовки книги. Я помню, как она сама же после хвалила меня и другим учителям, преподнося мои простые ничтожные зарисовки во что-то немыслимое, будто это было чем-то лучшим, чем описание одного персонажа в перьях.

Я не ожидала тогда увидеть и учительницу русского языка. Не ожидала настолько сильно, что я не знала, что мне сказать.

Та похвала, отданная мне, лишь дала мне больше сил. Я, кажется, не знаю, что сделала бы за неё, чтобы получить её снова.

Вообразить не могу лишь её красоты, которую мне даруется видеть. Её глаза. Эти белые локоны волос, которые она постоянно поправляет или заправляет за ухо. Её один силуэт лишь будоражит меня, и я не могу оторвать от неё своего взгляда, который, кажется, ни на одном человеке так не задержится долго.

Её голос. Он настолько прекрасный, что просто сидя на скучном уроке я могу вспомнить его. Простые вопросы во время урока адресованы мне, чтобы я ответила что-то на английском. Простые взгляды, которые...

– Марина Юрьевна, а вы будете проверять наше домашнее задание?

Из мыслей меня резко вырвал голос одноклассника, когда я проморгалась, поняв, что задумалась слишком резко для самой себя. Подняв взгляд, я посмотрела только на доску. Силы бы воли не хватило взглянуть на неё.

– Нет, не буду проверять, у вас и так достаточно оценок. – Она отложила учебник в сторону, снова опуская взгляд на телефон, и только тогда я подняла свой взор на неё.

Мне всегда нравилось, как она обращается именно к ученикам. Мне всегда нравилось, когда она так могла пошутить во время урока или рассказать что-то о себе, чтобы разбавить интерес.

Но я ненавидела тех, кто позволял прерывать её урок. Я всегда бросала взгляды на своих одноклассников, которые позволяли это себе. Почему их не распределят во вторую группу? Там такие же оторвы безмозглые сидят, компанию им составят хотя бы.

Я всегда, казалось, думала о том, чтобы убрать почти всю группу во вторую, оставляя лишь меня и двух одноклассниц, которые не были слишком шумны. Возможно бы это показалось, что я хочу лишь на себе ощущать её внимание, то это не кажется.

Мне его в принципе не хватало. Но я была слишком стеснительна, чтобы позволить себе просто так подойти и начать разговор. Я никогда бы не подумала, что я сама, сама же подойду и что-то спрошу или попрошу разговора. Ну да, семиклассник, который молча думает о своем, а в итоге молчит, классика для таких.

Я опустила свои глаза на тетрадь, пролистав её на конец. Я почти уже года два на уроках английского писала какие-то маленькие зарисовки книг, зарисовки персонажей. И сейчас мои пальцы коснулись страниц, на которых черной ручкой были написан маленький сюжетный переворот между моими двумя любимыми персонажами. Пегги и Юн Мико.

Я вовсе была рада добавить их в свою книгу, и когда я продумывала третий том, то мне показалось лучшим будет добавить больше арки с ними, потому что мне нравились их характеры. Я всегда задавалась вопросом, смотрел ли кто-то ещё конец моей тетради? Но я не боялась писать там что-то своё, поэтому казалось, я играю с огнем. Но все тетради, начиная с пятого класса, у меня сохранились только по английскому. Потому что я уважаю только предмет английского, как и саму его владыку, которая ведёт его у нас.

Марина Юрьевна. Именно тот человек, который меня зацепил, кажись, с третьего класса и не отпускал. Я лишь молчаливо смотрела на неё, слушала, всегда все впитывала и молчала на её уроках, лишь бы послушать только её голос. Она была для меня чем-то... Чем-то слишком хрупким. Я всегда продумывала каждое слово, которое бы хотела сказать ей, подойдя для вопроса, потому что не всегда бы хотела огорчать её.

К седьмому классу моя привязанность к ней лишь росла. Для меня было осознано понимать, что невозможно так резко и глупо привязаться к кому-то, просто сидя на её уроках. Но для меня она выражала как материнское плечо и не более того, конечно, как думала я.

Моя подруга шутила пару раз в нашем чате: «Тебе дьявол просто дал выбор: отдать душу или влюбиться в женщин, что годятся в матери».

Я не давала дьяволу вроде ответа, но он выбрал за меня. Сначала я не заметила, как ближе к пятому классу я начала ненавидеть мужское внимание. Я влюбилась в женского персонажа игры, которая для меня казалась чем-то превосходным.

Всегда слыша слова матери о том, что я обязана выйти замуж и родить ей внука или внучку, я кусаю язык. Меня ничего не связывает с этим, поэтому я отвратно относилась к этому. Поэтому я погрузилась в свои книги с головой, но я делала в них всё, что возможно, возглавляя только силу женщин.

В этих книгах я строго-настрого вычёркивала любой мужской пол, который был бы у меня главным героем. Все женские героини были по-своему сильны и не нуждались в мужском плече. Особенно я стала ближе оглядывать своего персонажа, которого она тогда похвалила.

Женщина в перьях... Конечно, я ненавидела этого персонажа и ставила его в отрицательном ключе, ведь в сюжетах она всегда давила на Альсину, а также думала о своей лишь дочери, но после того, как она восхвалила этого персонажа, сказав, что я прекрасно описываю его... Я полюбила персонажа и даже пару думала над тем, чтобы переписать его в хорошую сторону.