Читать онлайн Александр Карфаген - Моя Звезда

Каролина 14 лет

Я не понимаю, что происходит. Вот только вчера мама была рядом — шептала мне на ухо, что всё будет хорошо, гладила по волосам, пряча в этом прикосновении всю ту нежность, которую нельзя было показывать никому больше. А теперь её нет. И эта пустота не просто зияет — она разрастается, заполняет каждую клеточку, вытягивает из меня тепло, оставляет только звенящую, ледяную пустоту. Почему мир так жесток? За что судьба разбивает детские мечты, за что забирает тех, кого мы любим больше собственной жизни? За что отнимает самое дорогое именно тогда, когда ты только начинаешь понимать, как сильно в этом нуждаешься?

Весь наш клан, все родственники, друзья, знакомые — все, кто знал маму, — собрались в церкви, чтобы почтить память «королевы мафии», жены известного мафиозного Капо Вито Бернарди. Слова эти звучали как титул, как холодная вывеска над гробом, и от этого становилось ещё больнее: никто не вспоминал, какой она была на самом деле. Только часть этих людей, а вернее, женщин, лишь рады. Я чувствовала их взгляды — не сочувственные, а оценивающие, будто они уже мысленно делили место, которое мама оставляла после себя. Ненавижу их всех — и тех, кто сейчас здесь, и тех, кто смотрит на мою маму, когда она лежит в гробу, будто это не человек, а трофей, выставленный на всеобщее обозрение.

«Мамочка, вернись, прошу…» — этот крик рвался изнутри, царапал горло, но я не могла его выпустить. Я стояла рядом с отцом, как его наследница, прямая, неподвижная, будто вырезанная из того же холодного камня, что и статуи в нашем саду. Я должна была молча благодарить всех, кто пришёл проститься с мамой, кивать, принимать соболезнования, улыбаться сквозь эту невыносимую боль. Но внутри меня всё кричало.

Капо — мой отец — всю жизнь запрещал проявлять хоть какие-либо эмоции на людях: при охране, семье, друзьях. Лишь мама и он видели, как я плакала. Но чаще это видела мама. Отец всегда приходил в ярость, и каждый раз, когда я плакала, я получала «примерное наказание». Он воспитывал меня как сына — я всегда так думала. Мама рассказывала, что в мафиозном мире и мужчин, и женщин воспитывают практически одинаково: только мужчин с пяти лет учат держать оружие, а с двенадцати — убивать. Женщин же учат контролировать эмоции, быть покорными, рожать детей, поддерживать своих мужей и заниматься домом. Я ненавидела все эти правила, все эти порядки. Не хотела выходить замуж не по любви, но всегда знала, что это мой долг. Мама пыталась подготовить меня, пыталась научить держаться, не рассыпаться на глазах у всех, но не успела. Четырнадцать лет она была рядом со мной — четырнадцать коротких, драгоценных лет, — и ушла, оставив меня наедине с этим холодным, безжалостным миром и с отцом, который никогда не умел утешать. Из мыслей меня вытащил священник, начав церемонию погребения. Его голос звучал откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды, и каждое слово падало на меня, как тяжёлый камень. Я стояла и держалась из последних сил, чувствуя, что слёзы вот-вот прорвутся наружу, сметут эту хрупкую маску спокойствия, которую я так старательно держала. Чтобы не заплакать, я сильно сжала кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Я зашипела от боли, но лицо осталось бесстрастным. Эта физическая боль была почти облегчением: она отвлекала, давала точку опоры, за которую можно было держаться, пока душа разбивалась на мелкие, острые осколки с каждой розой, которую кидали в землю.

Я хотела кричать во весь голос, что мама не любила розы. Ей нравились белые лилии — нежные, чистые, без тяжкого аромата, который душил в душной церкви. Она обожала их, даже просила посадить целую клумбу у окна своей комнаты. И только я знала об этом. Только я помнила. Но всем было всё равно. Даже моему отцу, казалось, было всё равно, какие цветы класть в могилу женщины, с которой он прожил столько лет.

И вот подошла моя очередь кинуть цветок. Отец стоял рядом, его пронизывающий взгляд мог свести с ума любого, но я уже выработала иммунитет к этому холоду. За все эти годы я научилась стоять прямо, не моргая, не дрогнув, даже когда хотелось упасть на пол и рыдать до изнеможения. Сквозь сжатые зубы, без воздуха, через боль, печаль и горе, я разжала пальцы, и цветок медленно упал вниз. Это было не прощание — это был крик, который никто не услышал.

Всё, что я помню дальше, — как охрана отца увела меня в машину. Всё слилось в один размытый, серый поток: шаги по ступеням, холодный ветер, который будто пытался пробраться под кожу, блеск чёрных автомобилей, неподвижные лица охранников. Мы поехали в особняк, где теперь было слишком больно находиться.

В этих стенах раньше жило тепло — не громкое, не показное, а тихое, спрятанное в деталях: в мамином смехе, в запахе её духов, в том, как она всегда оставляла для меня на столе маленькую записку, если уходила раньше. Теперь всё это исчезло. Все краски потускнели, запахи стали чужими, цвета — серыми, уют растаял, как утренний туман. Всё, что раньше смягчало боль от этой золотой клетки, мама унесла с собой. И теперь особняк казался не домом, а огромной, холодной гробницей, где каждый угол напоминал о том, чего больше нет. Я шла по коридору, и казалось, что стены давят, сжимаются вокруг меня, не давая дышать. В комнате всё осталось на своих местах: её любимая шаль на спинке кресла, книга на тумбочке, полупустой флакон духов. Я подошла, взяла его, поднесла к носу, пытаясь поймать хоть каплю её запаха, но он уже почти выветрился, остался лишь слабый, едва уловимый след, который только усиливал боль. Слезы наконец прорвались, горячие, горькие, они катились по щекам, и на этот раз я не пыталась их остановить. Пусть. Пусть весь мир видит, как мне больно. Здесь, в этой комнате, где ещё витал её тихий голос, я могла позволить себе быть слабой. Я опустилась на пол, прижала к себе её шаль и заплакала — впервые по-настоящему, без оглядки, без страха перед отцом, без мысли о том, что кто-то может увидеть. Мама ушла, и вместе с ней ушла часть меня. Но где-то глубоко внутри, сквозь эту боль, сквозь горе и утрату, зарождалось что-то новое — твёрдое, как сталь. Я буду помнить её не только в слезах. Я буду помнить её в каждом своём шаге, в каждом решении, в каждой попытке не сломаться. И, может быть, однажды я смогу жить так как хотела для меня мама.

Каролина

Со смерти мамы прошло три года, а на душе всё так же тоскливо, одиноко и горько — будто время не лечит, а просто растягивает боль, делает её привычной, но не менее острой. Каждый день эти три года я просыпалась с ощущением, что вот-вот услышу её голос из соседней комнаты, её лёгкие шаги по коридору, тихий смех, которым она умела разгонять любую тень. Но вместо этого — тишина пансионата, строгие голоса наставниц, скрип мела по доске и холодные взгляды одноклассниц. Три года вдали от родного города, от дома, от самой себя. Три года одиночества в закрытом пансионе для девочек, где царили жёсткие правила, безупречная дисциплина и обучение, которое, как уверяли преподаватели, должно было подготовить нас к «настоящей жизни». Нам давали действительно ценные знания: от тонкостей этикета до умения держать лицо в любой ситуации, от истории великих династий до искусства вести переговоры, не выдавая ни единой эмоции. Но никто не учил, как унять ту пустоту внутри, которая разрастается, когда ты понимаешь, что тебя отдали, чтобы не напоминать о ком-то дорогом. Я думала, что буду радоваться возвращению домой. Представляла, как открою дверь в свою комнату, вдохну знакомый запах маминых духов, увижу её любимые безделушки на полке — и будто она снова будет рядом. Но почему-то всегда есть это дурацкое «но». И вот оно — горькое, колючее, безжалостное. Я не была рада. И не была в печали — скорее, я была пуста, как пересохший колодец, в котором даже эхо звучит глухо. И вот я стою у особняка, где когда-то прожила четырнадцать лет с мамой. Всё же это невыносимо больно — видеть этот дом без неё, быть там, где она когда-то создавала уют, наполняла комнаты своим теплом, дарила любовь каждым жестом, каждым словом, каждой чашкой чая, которую ставила передо мной. Здесь каждый камень помнил её, и от этого становилось только тяжелее.

Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… И так семь раз. Почему именно семь? В пансионе нам говорили, что так проще успокоиться, что ритм дыхания помогает вернуть контроль над собой, когда мир вокруг рушится. Я повторяла эти вдохи и выдохи сотни раз, когда хотелось кричать, когда слёзы подступали к горлу, когда казалось, что сердце разорвётся от тоски. Сделав последний вдох-выдох, я заставила себя сделать шаг, потом ещё один, и пошла по тропинке к дому. Сад остался таким же, каким его создавала мама: те же клумбы с её любимыми лилиями, те же изогнутые дорожки, те же фонари, которые она выбирала с такой тщательностью. Казалось, время здесь остановилось, законсервировало её присутствие. Не заметно для себя я почувствовала, как на губах появляется лёгкая улыбка — впервые за три года. Это была не радостная улыбка, а скорее тихая, горькая, как прощание с чем-то дорогим. Но она была. И в этот момент я поняла, что не всё во мне замёрзло. В школе меня прозвали ледяной принцессой — за то, что я никогда не показывала эмоций, за то, что смотрела на всех чуть свысока, за то, что держалась особняком. Хорошо, что там не знали, что я и правда принцесса — только не из сказки, а из мира мафии, где титул не дарует защиту, а лишь делает тебя мишенью. «Ха‑ха», — мысленно усмехнулась я, и эта усмешка прозвучала в голове как горький смех над собственной судьбой.

Вдали уже виднелись силуэты людей, слышался приглушённый гул голосов, а потом — мелодия: скрипка и виолончель сплетались в изысканную, но слишком торжественную композицию. Что-то внутри меня сжалось, предупреждая: «Тебе это не понравится». Я замедлила шаг, прислушиваясь не к музыке, а к тому, как она не сочетается с тишиной, которую я ожидала найти в родном доме. Переступив порог главного входа, я замерла. Перед глазами развернулась картина, которая не укладывалась в голове: огромное количество людей заполнило зал — даже на похоронах мамы было втрое меньше гостей. Среди них мелькали вспышки камер, и я с запоздалым ужасом поняла: здесь журналисты. Что за безумие? Почему наш дом, который когда-то был крепостью, теперь превратился в сцену для публичного спектакля?

Я остановилась, чувствуя себя невидимкой в собственном доме. Меня не замечали ни охрана, ни обслуживающий персонал, ни даже наша экономка, которая когда-то тайком приносила мне печенье и шептала, что всё будет хорошо. Теперь она скользила между гостями с безупречно ровной спиной, не поднимая глаз. Мой взгляд метался по залу, пытаясь найти хоть одну знакомую деталь, хоть что-то, что напомнило бы о прежней жизни. И вдруг всё встало на свои места: дом был украшен не для поминок, не для приёма, а для свадьбы. Белые ленты, цветочные арки, хрустальные вазы с пионами — всё кричало о празднике, о начале чего-то нового. И это новое было мне чуждо, враждебно, болезненно.

«А что, если…» — мелькнула мысль, но я тут же оборвала её. Отец молод — ему всего сорок, он в расцвете сил, и в его мире такие союзы были обычным делом. Но осознание не смягчало удара. Дьявол, это и правда свадьба. Как я поняла? Всё было до абсурда просто. Напротив меня стоял мой отец в безупречном чёрном костюме — строгий, собранный, с той самой маской спокойствия, за которой всегда прятались его истинные намерения. А рядом с ним — молодая девушка лет двадцати–двадцати пяти в белом, невероятно шикарном платье, которое словно сошло со страниц модного журнала. На их пальцах поблёскивали обручальные кольца. Мир на мгновение сжался до одной точки — до этих колец, до этого платья, до этого чужого лица рядом с отцом. Я не помнила, сколько минут или секунд я так стояла, застыв, как статуя, пока реальность не ворвалась обратно с резким звуком — это мой телефон выскользнул из онемевших пальцев и разбился вдребезги о мраморный пол. Резкий звук прорезал воздух, и все в главном зале обернулись. Лица сливались в размытое пятно, но я видела только одно: как отец медленно повернул голову, и наши глаза встретились. Он не проявил ни единой эмоции — ни радости, ни удивления, ни даже раздражения. Даже намёка на улыбку не мелькнуло на его лице. «Жаль», — пронеслось в голове, хотя я уже давно перестала ждать от него чего-то большего, чем холодного признания моего существования.