Читать онлайн Клим Эйт - На школьном дворе светило солнце

Какое странное дело: когда ты ждешь чувств от другого, тебе говорят, что ты скрытый абьюзер и это чертовски порицаемо в нашем новом миллениальском обществе. Каждый уважающий себя тридцатилетний в курсе: слияние ведет к потере себя и зависимости от другого человека. А нужно быть целостным и самодостаточным, да, Клим? А не половинкой. Будь хотя бы огрызком. Хорошая стратегия выживания в современном мире: ты сам по себе. Сам свой. Никому ничего не должен. И тебе — никто ничего. Если вы не слились воедино, то и расстаться гораздо проще. Сошлись – разошлись. На изи.

Но зачем же тогда нужны отношения? Зачем нужен брак?

Привет всем в этом чатике. Я Клим и я глубоко женат. Видимо поэтому я задаюсь такими вопросами.

Разве брак, отношения, согласие жить жизнь вместе — называйте как хотите — это не договоренность о взаимной связи? «Я обещаю, что захочу чувствовать к тебе тепло, касаться, целовать, быть благодарным и уважать тебя, идти навстречу твоим желаниям не только сейчас, но и в будущем. И ты должна мне то же самое» — разве не это имеется в виду под словом «брак»?

Ах, нет?

Это штамп в паспорте? Социальный статус, говорите? Мерило успеха. Обязанность порядочного гражданина?

Но кому нужна чекин ради чекина? Пожалуй, в современном мире всё еще многим. Иначе бы Павел Дуров не зарабатывал столько денег, сколько он зарабатывает. Да и я сам — отметился в браке, поставил галочку, и что дальше? Функция выполнена, смысла ноль.

«Никто никому ничего не должен» — так и я жил с самой своей сепарации в двадцать лет. Нет, это не значит, что я мудак, который не может заботиться о ком-то, защищать, помогать. Просто я видел как живут мои родители – как соседи по коммуналке. Сколько себя помню. Однажды, когда мне было одиннадцать, я даже спросил у матери, как они с отцом продолжают любить друг друга столько лет. На что ее губы сжались в тонкую ниточку, а потом медленно натужно растянулись в кривой улыбке.

– В какой-то момент, – она уперла пальцы в переносицу и на секунду прикрыла глаза, – любовь трансформируется в уважение. Как я могу уйти от человека, с которым мы так долго вместе, который заботится о нас? Понимаешь?

Я не понимал. Но уловил, что речь не о любви. А о чем-то другом. Я не хотел ждать этого от других и хотел иметь право отказываться от этого, если не считаю верным. Просто «нет» обязаловке. Всё добровольно, по взаимному согласию. «Абаюдна», как говорят интернет-мемы.

И женившись на Инге, пожалуй, я впервые хотел. Правда, хотел заботиться о ком-то. О ней.Хотел сохранить, заморозить наши отношения в той уютной стадии, в которой они находились: мы всерьез обсуждали, у какого моря хотим жить в старости, по выходным гоняли в гипермаркет, а после, объевшись до предела магазинных салатов, смотрели исторические лекции (ок, я смотрел, она — засыпала на моей груди). Тогда мы мечтали о детях и были готовы их делать регулярно. Но это было тогда — не сейчас.

Стоп. Вы заметили, да? Я сказал: «не жду», а потом расписал, как ждал именно от неё и желательно пока смерть не разлучит нас. Значит, врал себе? А может быть, это был просто мой юношеский максимализм? Или для неё я сделал исключение, а она не оправдала моих представлений? Но если это было исключение — то я сам нарушил контракт. Сам вручил ей ключ, а теперь злюсь, что она не открывает эту дверь. Ей и в коридоре нормально. Пиздец логика, Клим.

Почему мне кажется, что человек рядом со мной должен хотеть не только гладить мои рубашки, но и уделять мне внимание, делиться своими тревогами, желать меня до самых своих последних дней жизни?

А, я — глупыш, который не может снять розовые очки? Видимо, они вросли в меня, вплавились в глаза и стали моей сетчаткой, если хотите.

Сам же сказал: «Тебе ничего не должны».

Но тогда и я не должен жить с человеком, который не готов быть близким со мной.

Вот с такой мыслью я обычно выхожу на балкон. Это моя курительная комната, мой кабинет психологической помощи и наблюдательный пункт одновременно. Инга говорит, что это моя «пещера». Она права. В пещере темно, сыро и можно слиться со сталактитами, а точнее с кучей коробок, которыми заставлен наш балкон. Стать сталактитом, сталагмитом — какая разница? Главное — затвердеть и никуда не двигаться.

Инга сейчас в спальне, наносит свой ночной крем. Шлеп-шлеп по щекам. Этот звук я узнаю из тысячи. Раньше он означал, что скоро мы ляжем в постель, и я положу руку ей на бедро, а она прижмется спиной. Теперь этот звук означает: «Не входи, идет процесс кремации». Мы — как два аккуратно упакованных в вакуумный пакет экспоната: не портимся, но и не взаимодействуем. У каждого пакет свой. Как и одеяла для сна. Не знаю, как скоро мы распилим кровать на две равноудаленные половинки лишь бы случайно не коснуться друг друга во сне? Добротные соседи. Коммуналка с одной ванной и четырехлетним сыном по имени Тим.

Кстати, о Тимофее. Ему четыре. Он единственный, кто еще не стыдится произносить в этой квартире: «Я тебя люблю!» — и бросаться на шею с бесхитросными клюющими поцелуями. Мы с Ингой так уже не делаем. Мы спрашиваем: «Ты вынес мусор?» и «Ты купила хлеб?». Наша страсть теперь измеряется в киловаттах и своевременно погашенных квитанциях. Черт, нет. Слово «страсть» даже как ирония звучит в этом тексте фальшиво и инородно. Просто вычеркните последние две строчки из памяти, ладно?

И вот — балкон.

Я закуриваю.

Знаю, знаю, мерзкая привычка, Тим будет курить из-за моего дурного примера, я плохой отец, да-да, давайте без этого.

Делаю глубокую затяжку и смотрю на улицу – окно в мир, вместо телевизора, которого у нас нет. Вон там, налево, фонарь, который если бы был человеком, страдал бы кучей разных неврозов. Он и в этой мигает так, будто нервный тик. Внизу, у помойки, периодически пробегают крысы, жирнее голубей. Заметить такую – на удачу, говорят жители нашего района. Нет, ну а что? Управляющая компания с ними никак не борется, нужно же психике как-то справляться?

А прямо напротив — яркий желтый дом. Наш район новый — земли мало, дома стоят близко. Так близко, словно и нет между нами узкой улочки. Я люблю просто оперевшись на перила рассматривать её и окна напротив.

Чужие окна — пятизвездочное реалити-шоу. Можно смотреть и додумывать. Вот там, наверху слева, кто-то живет правильно: задергивает штору, перед тем как включить свет, ложится ровно в десять. Там, где розовая подсветка, либо ботаники, либо наркодиллеры. Не понимаю кто ещё может так заморочиться, чтобы купить специальные лампы для растений. У меня нет своей лампы на балконе, а у горшка с землей — есть.

И каждый день в этих окнах дома напротив что-то происходит. Кто-то смеется, пьет вино, трахается на кухонном столе. У кого-то там пахнет базиликом и сексом, а не затхлыми бутылочками с водой и детским пластилином, который уже въелся в мою кожу.

В тот вечер, бесцельно бродя взглядом по рядам окон, я заметил её. Прямо напротив.

Точнее, сначала я заметил свет. Он был другой: не теплый, ламповый, а холодноватый, как от экрана ноутбука. И пятно.

Белое пятно.

Присмотрелся. Девушка. Молодая. Очень. Я свой «полтос» (ну ладно, тридцать восемь, но чувствую я себя на все пятьдесят) мысленно сравнил с её… ненавязчивой свежестью? Она сидела на своем балконе на каком-то худом складном стуле, поджав ноги, и работала, наверное. Белые, достаточно длинные волосы падали на лицо и плечи. Она их постоянно убирал за ухо, и это движение — такое небрежное, рассеянное — заставило меня замереть.

Я даже сигарету затушил. Чисто рефлекторно. Зачем? Не знаю. Может, приготовился бежать? Чтобы рассмотреть внимательнее? У неё, кажется, были веснушки. На переносице и под глазами. Их было видно даже с моего расстояния, потому что она сидела близко к экрану, и свет подсвечивал её лицо. И на бледной голубоватой коже они были не пыльцой, а такой щедрой шоколадной крошкой, которую бариста из местной кофейни насыпал тебе в качестве комплимента.

Ася. Я тогда еще не знал её имени. Для меня она был просто «Девушка-с-балкона». Или «Белое-солнце-пустыни». Я хохотнул про себя. Смешно. Мне не было смешно. Мне стало тревожно. Какая-то тень шевельнулась внутри — не в штанах, нет (пока нет), а где-то в районе диафрагмы.

Знаете это чувство? Когда ты идешь по торговому центру за женой с пакетами, смотришь на манекены, и вдруг видишь за стеклом живого человека, который делает что-то бессмысленно-прекрасное? Например, примеряет идиотские шляпы и фотографируется в них с друзьями. И ты понимаешь: что манекен – это как раз ты. Пластик, папье-маше, витрина успешной жизни. А свобода – она там, в шляпах.

Вот она – «Девушка-с-балкона» – была жизнью. И легкостью.

Сидела на своем убранном, не заваленном детским барахлом, шкафами, шинами балконе уперев локоть в голое колено, неспешно крутила в пальцах карандаш, хмурилась смотря в монитор и даже не замечала, что на таком же третьем этаже как и у неё, только в доме напротив, кто-то завороженно наблюдает за каждым взмахом её ресниц.

Я стал выходить на балкон чаще. Каждый будний вечер, в одно и то же время — кажется, она действительно там работала. Потому что по выходным её не было.

Инга заметила, да. Она спросила: «Ты что, стал курить по две пачки в день? У тебя легкие почернеют, и я не буду за тобой ухаживать, когда они отвалятся».

Видите? Даже забота в такой формулировке звучит как отказ от обязательств. «Я не буду за тобой ухаживать». Никто никому ничего не должен. Она усвоила этот урок, видимо, лучше меня. Она — целостная, самодостаточная личность, которая не будет возиться с моими черными легкими, когда их поработит рак.

А я — половинка, которая хочет слияния. Розовые очки, вплавленные в сетчатку.

С каждым вечером я разглядывал «соседку» все детальнее. У неё были не просто длинные волосы — они вились на концах. И губы — полные, выразительные, как изгиб ангельского крылышка. Когда она задумывалась, она закусывала нижнюю губу. У меня сводило скулы. Я жадно наблюдал как зубы медленно проходятся по мякоти малинового цвета.

Собственно, так я и заметил, что у меня с возрастом начала прогрессировать дальнозоркость.

Девушка меня заметила тоже.

В первый раз она просто подняла голову, посмотрела рассеянно в мою сторону и снова уткнулась в экран. Я испытал облегчение и досаду одновременно. Во второй раз она задержала взгляд. В третий — улыбнулась. Понимаете? Не ухмыльнулась, а именно улыбнулась. Открыто. Так, как улыбаются милым незнакомцам, говоря: «Ну, привет. Я тоже тебя вижу».

Я и правда был стар в сравнении с ней. И, возможно, малодушен.

Я отошел вглубь балкона, сердце колотилось где-то в горле. Меня засекли. Я — тот самый извращенец с биноклем (бинокля у меня нет, но сути это не меняет). Я подсматриваю за красотой, потому что в своей квартире красоты не осталось.

Не подумайте, что я оправдываюсь. Но может и оправдываюсь. Инга красивая. Когда мы начинали встречаться, я совершенно точно был уверен в этом. У нее острые скулы, темные длинные волосы. Но сейчас… у нее усталый взгляд и вечный хвост. И этот скользкий крем, которым она обмазывает все свое тело каждый вечер - ни поцеловать, ни обнять. И разговоры о том, что Тим опять ел козявки в саду.

А у Девушки-с-балкона не было разговоров о козявках. Она не отказывала мне потому что была недовольна своим телом. Она вообще не стеснялась под моим взглядом и будто не замечала его. У нее была тайна. Загадка. И она улыбнулась мне.