Наконец-то - страница 4

Михаил больше не чувствовал ног. Дыхание превратилось в редкую, поверхностную дрожь где-то в самом верху горла. Комната окончательно потеряла объем, схлопнувшись до размеров компьютерного экрана.

В центре этого исчезающего мира остался только белый лист электронного документа. В конце незаконченного слова, сразу после буквы «п», пульсировала тонкая черная вертикальная линия.

Курсор.

Он появлялся и исчезал. Появлялся и исчезал. Ровно, равнодушно, с идеальным интервалом отсчитывая доли секунды. Он ждал следующей буквы. Машина не знала о смерти. Она просто ждала ввода данных, не понимая, что человек по ту сторону экрана больше никогда не коснется клавиатуры.

Михаил смотрел на это ритмичное мигание. Он не мог отвести взгляд. В угасающем сознании не было ни философских мыслей о вечности, ни ужаса перед небытием. Было только одно острое, пульсирующее недоумение от того, что он так и не успел поставить точку.

* * *

Светящийся прямоугольник монитора начал терять контрастность. Белый фон текстового редактора тускнел, но не потому, что садилась батарея или гасла лампа. Отключался сам инструмент восприятия. Зрительный нерв переставал передавать сигналы в затылочную долю.

Михаил наблюдал за этим процессом с отстраненной, почти профессиональной ясностью. Паника требовала адреналина, а его эндокринная система больше не откликалась на команды. Сердце уже не могло протолкнуть кровь по сужающимся сосудам. Не было ни первобытного ужаса, ни отчаяния животного, загнанного в угол. Было только сухое фиксирование фактов. Он архивировал собственное исчезновение, шаг за шагом.

Геометрия пространства вокруг него разрушалась. Понятия «верх» и «низ» утратили смысл, как только вестибулярный аппарат прекратил отправлять данные о положении тела. Михаил попытался мысленно нащупать свои руки, лежащие на столе, но не нашел их. Карта его физического присутствия стиралась сектор за сектором. Он больше не чувствовал тяжести собственных плеч, не ощущал жесткости спинки кресла. Граница между его кожей и воздухом комнаты исчезла. Он перестал быть объектом, занимающим место.

Сознание, десятилетиями привыкшее к строгому порядку, попыталось ухватиться за знакомые структуры. Оно отчаянно искало теги, по которым могло бы идентифицировать себя.

Я — Михаил Арсеньев.

Я сижу за столом.

Я записываю текст.

Но слова быстро теряли вес. Они больше ни к чему не крепились. Назвать себя именем было всё равно что попытаться приклеить бумажный ярлык на текущую воду. Имя соскальзывало. Профессия казалась набором пустых звуков. Комната, которую он больше не видел, перестала существовать.

Даже когда зрение полностью отключилось, в его угасающем мозгу по инерции продолжал пульсировать образ тонкой черной линии. Курсор. Он мигал в пустоте, отсчитывая последние доли секунды его личного времени.

Слух оставался последним работающим каналом связи с реальностью. Гудение охлаждающего кулера в системном блоке. Шум ночной улицы за окном. Скрип половицы где-то у соседей сверху. Затем эти внешние слои звука отпали, отсеченные невидимым фильтром. Восприятие сузилось до периметра его собственной грудной клетки.

В наступившей глухой изоляции остался только один звук. Сухой, прерывистый шорох.

Михаилу потребовалось усилие, чтобы опознать его. Это был воздух, с трудом проходящий через его собственную пересыхающую гортань. Исчезающий звук собственного дыхания. Он не становился реже, он просто терял громкость. Как будто невидимая рука медленно, с безжалостной плавностью, опускала ползунок на пульте звукорежиссера.