Читать онлайн Кирилл Грошев - Война после Победы

Августовский Кёнигсберг пахнул мокрой золой, речной гнилью и крошевом старого тевтонского кирпича. Над городом, цепляясь за шпили полуразрушенных кирх, висело глухое, свинцовое балтийское небо. Третий день подряд из него сыпалась мелкая, как пыль, ледяная изморось. Вода смешивалась с угольной гарью пожарищ, покрывая серые руины скользкой, маслянистой плёнкой. Изредка балтийский ветер швырял в разбитые проёмы окон пригоршни сухих листьев, смешанных со старыми немецкими газетами. Город лежал распластанный, раскрошенный тяжёлой артиллерией во время весеннего штурма. Лишь редкие сизые дымы над подвалами говорили о том, что в этих катакомбах ещё теплится какая-то суррогатная жизнь.

Старший лейтенант НКВД Кирилл Ломов шёл по разбитой брусчатке Понарта, глубоко засунув руки в карманы чёрного кожаного плаща, полы которого были забрызганы подсохшей грязью, а воротник поднят до самых ушей. Сапоги мерно чавкали по жидкой глине, смешанной со стреляными гильзами и битым стеклом. Из правого кармана Кирилл достал тяжёлую серебристую зажигалку с потёртой гравировкой на крышке. Он принялся монотонно перекатывать её в пальцах — раз за разом, не зажигая.

Эту зажигалку, трофейный немецкий «IMCO-Triplex», Кириллу привёз старший брат с Курской дуги. Подарок дорогой, на боку виднелись глубокие царапины от осколков. Брат тогда выжил в танковом аду, прошёл ещё пол-Европы, но три месяца назад навсегда остался лежать в сырой земле под Будапештом. Теперь эта серебристая вещь была единственным, что связывало Кирилла с семьёй.

Ломов постоянно крутил её в руках в минуты тяжёлых раздумий — холодный металл и механические щелчки крышки помогали заземлиться. Они удерживали сознание от ухода в липкие, серые воспоминания и притупляли фантомную боль при резких движениях. Там, под левым ребром, багровел глубокий шрам от пули, полученной в сорок четвертом в тылу под Смоленском. Стрелял свой же полковник — тот самый, которого Кирилл вывел на чистую воду и который решил убрать дотошного следователя, прострелив дверь длинной очередью и задев Кирилла за левый бок. Ломов выжил, а над правым карманом его гимнастёрки с тех пор появилась узкая красная плашка — свидетельство полученного ранения.

У массивных железных ворот бывшего продуктового склада комендатуры, под вывеской «Kolonialwaren», топтались двое бойцов из патруля. Обмотки на их ногах промокли насквозь, винтовки Мосина висели за плечами стволами вниз. Завидев кожаный плащ Ломова, солдаты судорожно вытянулись в струну.

— Где он? — глухо, почти без эмоций спросил Кирилл. Взгляд его серых глаз казался абсолютно равнодушным, словно погасшим от всего увиденного за годы войны.

— Внутри, товарищ старший лейтенант, — испуганно доложил бледный ефрейтор, у которого от холода стучали зубы. — Мы оцепили… Полковник Дрёмов сказал по телефону, что это обычные мародёры из местных. Сказал, оформить быстро и сдать на расстрел.

Ломов не ответил. Нагнув голову, он шагнул под низкие своды тёмного складского помещения. Внутри пахло сыростью, разлитым подсолнечным маслом, прелой рогожей и соляркой. На земляном полу, среди разорванных джутовых мешков с мукой, лежал ничком молодой красноармеец в намокшей телогрейке. Вокруг его головы уже запеклась тёмная, почти чёрная лужа.

Кирилл спокойно опустился на одно колено прямо в грязную мучную жижу, не заботясь о подоле дорогого плаща. Наклоняясь, он почувствовал, как привычно потянул старый рубец в левом боку. Ломов аккуратно повернул за подбородок окоченевшую голову убитого часового, подставляя рану под тусклый свет из дверного проёма.

— Горло, — констатировал Ломов. Голос звучал ровно, как у патологоанатома. — Один удар. Сзади, чуть левее кадыка. Узкое лезвие вошло снизу вверх, провернулось и перебило артерию. Он даже пикнуть не успел. Оружие?

— На месте, товарищ старший лейтенант, — ефрейтор заглянул внутрь, боязливо обходя тело. — Автомат при нем, диск полный, затвор закрыт. Из карманов документы не тронуты. Только склад… вон там, три мешка с сахаром уволокли, ящики с тушёнкой и галеты. Чисто мародёры пузо набить.

Ломов поднялся, достал из кармана серый платок и методично вытер испачканные в чужой крови пальцы.

— Местные голодные обыватели не режут часовых бесшумным армейским хватом, ефрейтор. Это почерк разведшколы.

Кирилл подошел к тяжёлым дубовым дверям, ведущим во внутреннее хранилище. На полу валялись массивные амбарные дужки замков толщиной с палец. Ломов присел около них, достал зажигалку брата и привычно чиркнул кремнем. Жёлтый огонёк выхватил края срезанных металлических дужек. Кирилл поднёс палец к самому срезу, на котором застыли пористые серые капли.

— Видишь эти наплывы и окалины? — Ломов посветил ярче. — Замки не пилили ножовкой. Их выжгли. Это термитный состав. Немецкий, порошковый, сильной концентрации. Такой был на снабжении только у сапёрных частей вермахта и штурмовых групп СС. Мародёры, говорите? Охрану склада утроить. Труп в морг комендатуры. Ничего здесь больше не трогать.

Ломов резко повернулся и вышел на сырую улицу, пряча зажигалку в карман. Он прошёл три квартала сквозь лабиринт обрушившихся пятиэтажек кирпичного стиля, мимо обгорелых остовов немецких трамваев. На бывшей Коперникус-штрассе, в подвале полуразрушенного дома, где уцелел лишь кусок фасада с лепниной, горел тусклый свет. Над низким входом на одном гвозде качалась кривая деревянная табличка с надписью от руки: «Uhrmacher».

Кирилл пригнулся, толкнул хлипкую дверь и вошёл. Внутри было душно и тепло от раскалённой докрасна маленькой буржуйки, в которой трещали обломки довоенной мебели. По стенам на грубых полках тикали, хрипели, щёлкали и звенели десятки карманных, настольных и тяжёлых настенных часов с кукушками. За верстаком, под низко подвешенной керосиновой лампой, сидел худой старик в заштопанной шерстяной жилетке. К его правому глазу ремешком была прикручена часовая лупа.

— Guten Tag, Herr Lomov, — тихо, не поворачивая головы, произнёс старик. Его сухие, покрытые пигментными пятнами пальцы удерживали тонкий пинцет с поразительной точностью.

— Здравствуй, Ганс, — Ломов подошёл ближе. Он положил руку на край верстака, рядом с разобранным механизмом хронометра. — Поговорить надо. Час назад вскрыли склад в Понарте. Убили часового. Замки выжгли армейским термитом. Унесли сахар и консервы.

Старик Ганс медленно отложил пинцет на чистую фланелевую тряпицу, снял лупу и посмотрел на Кирилла. Его глаза были подёрнуты тяжёлой, усталой пеленой.

— Термит? — старик хрипло закашлялся. — Это опасное вещество, обер-лейтенант. В Понарте перед капитуляцией стоял батальон фольксштурма, мальчишки и старики, но у них такого не было. Это инженеры. Пионеры седьмой танковой дивизии или… те, кто ушёл в катакомбы под Хабербергом после штурма.

Ганс тяжело вздохнул и потянулся к жестяной кружке с остывшим эрзац-чаем. Его руки заметно дрожали, когда он ставил посуду обратно на почерневший от копоти стол.

— Ночью, когда затихает ветер, я слышу, как в подвалах старого пивоваренного завода ходят люди. Много людей. У них тяжёлые армейские сапоги с железными подковами, Кирилл. Местные гражданские так не ходят. Местные крадутся, ища корку хлеба в помойках, они стучат деревянными колодками. А эти маршируют под землёй, даже когда пытаются скрываться. Вчера перед самым комендантским часом мимо моих окон прошёл человек в гражданском пальто, но из-под полы торчал край серо-зеленого сукна. И от него пахло гарью. Специфической гарью, Кирилл. Так пахнет, когда горит железо.

Ломов выпрямился, его плащ глухо зашуршал.

— Пивзавод «Понарт»? Это в пяти кварталах отсюда, за линией железной дороги.

Ломов достал из кармана пачку папирос «Беломорканал» и положил её на край верстака рядом со старыми латунными шестерёнками.

— Держи. Спички есть?

Старик благодарно кивнул, быстро пряча пачку во внутренний карман жилета, словно боялся, что её отнимут.

— Данке, Кирилл. Будь осторожен. Те, кто сидит на заводе, не боятся смерти. Они боятся позора. А это делает людей безумными.

Ломов вернулся в комендатуру к полудню, когда солнце уже собиралось клониться к западу, и дождливый туман начинал расползаться по крышам разрушенных зданий. Воздух в Кёнигсберге в конце августа был особенным: в нём перемешивались запахи пыли, застоявшейся воды в воронках и далёкой морской соли. Кирилл шёл через двор быстро, на ходу чувствуя тяжесть кожаного плаща. Васильковая фуражка сидела на голове ровно, чуть затеняя его серые, словно выцветшие глаза.

На крыльце сиротливо стояла девушка. В Кёнигсберге, где даже туман казался грязным, она выглядела пугающе чистой. Новенькая гимнастёрка, юбка и синий берет — всё на ней было слишком правильным для этих руин. Она зябко поводила плечами, пытаясь согреться под тонким сукном.

— Старший лейтенант Ломов? — она сделала шаг навстречу. Голос звонкий, не привыкший к тишине мёртвых кварталов. — Младший лейтенант Екатерина Знаменская. Прибыла в ваше распоряжение по приказу полковника Дрёмова.

Ломов остановился на нижней ступени. Он не стал козырять — просто посмотрел на неё своим тяжёлым взглядом. В правой руке привычно защёлкала серебристая зажигалка: щёлк-удар-щёлк.

— Опоздали, Знаменская, — бросил он и шагнул мимо неё в прохладу вестибюля.

— Но мне не сообщили точное время выезда! — Катя вспыхнула, её щеки моментально стали пунцовыми. Она бросилась за ним, каблуки гулко застучали по гранитной плитке коридора. — В канцелярии сказали, что это рядовое ограбление. Обычный налёт мародёров. Я готова приступить к работе с местным населением. У меня отличный балл по военно-специальному переводу…

Ломов не оборачивался. Он шёл так стремительно, что Кате приходилось почти бежать, чтобы не отстать от развевающихся полов его чёрного плаща. У двери с номером «14» он резко затормозил и нажал на ручку.

— Заходите.

Кабинет встретил их запахом холодного пепла и старых чернил. Ломов прошёл к столу, сбросил плащ на спинку стула и остался в одной гимнастёрке. Красная плашка над правым карманом тускло блеснула в сером свете окна. Он развернул на столе помятую карту района Понарт.

— Садитесь, Знаменская. Слушайте быстро. Повторять не буду.

Катя присела на самый край табурета, судорожно раскрывая планшет. Она пыталась поймать его взгляд, но старлей смотрел только на карту.

— Склад номер три, — Ломов ткнул пальцем в точку. — Часовой убит чисто. Одним ударом в основание черепа. Оружие не тронуто, документы тоже. Дужки замков выжгли армейским термитом. Это не уголовники и не голодные беженцы, Знаменская. Это люди с серьёзной подготовкой.

— Но зачем им сахар и консервы? — Катя подняла на него глаза, в которых недоумение смешивалось с попыткой вспомнить учебник по контрразведке. — По инструкции, диверсионные акты направлены на узлы связи или склады боеприпасов...

— Забудьте про инструкции, — отрезал Ломов. — Им нужны базы длительного снабжения. Они собирают людей в подвалах и готовят автономные отряды. Если есть запасы — значит, они не собираются уходить. Значит, подполье организовано. Понятно?

Катя кивнула, быстро записывая что-то в блокнот.

— Теперь слушайте задачу: ваша цель — работа с трофейными документами пивзавода. Ищите фамилии тех, кто не явился на регистрацию после штурма.