Читать онлайн Александр Чуварлев - НАКОВАЛЬНЯ БОГА

Глава 1. Мальчик у горна

Аллан, сын Освина, впервые вдохнул запах человеческой гибели в семь зим от роду. Смерть в Сент-Олбансе не знала библейского величия: она разила мокрым некрашеным сукном, стынущей сукровицей, канавным илом и кислым испугом толпы.

Стоял канун праздника святого Луки, год одиннадцатьсот шестьдесят третий от Воплощения Господня. С рассвета над Хартфордширом висела серая мгла. Нудный октябрьский дождь превратил Большую улицу у монастырских врат в жирное месиво из глины, конского помета и прелой соломы. Горожане брели, втянув мокрые капюшоны в плечи, но у аббатского дуба бурлил водоворот. Люди давили друг другу деревянные башмаки, дышали чесночным паром, протискиваясь вперёд с той звериной алчностью к чужой беде, которой всегда питается чернь.

На толстой нижней ветви вешали Хэла, сына кожемяки. Ему едва минуло двадцать зим. Под ногтями парня ещё въелась дубильная ольховая кора, а на шее уже захлестнулась конопляная петля. Преступление его не знало пощады со стороны бенедиктинцев: он умыкнул соленый свиной окорок из ледника приората. Всего один окорок. Но аббатство держало нижний и верхний суд по старой грамоте короля Стефана, а судейские монахи не ведали снисхождения к чужому голоду, когда страдала монастырская кладовая.

Судейский клирик в чёрной саржевой мантии тягуче цедил приговор на скверной латыни, перемежая её англо-нормандским говором. Помощник шерифа, оплывший жиром детина в подбитом хорьком плаще, нетерпеливо постукивал сыромятным хлыстом по голенищу сапога. Осуждённый Хэл не издавал ни звука. Его босые пальцы с посиневшими ногтями скрючивались от сырого холода, упираясь в край телеги, а остекленевшие глаза буравили монастырские зубцы — без мольбы, с тупым оцепенением загнанного скота.

Аллан судорожно комкал край отцовского фартука. Освин-кузнец возвышался над толпой, как мореный вяз. Его тяжелая ладонь — в чешуйках несмываемой окалины, с узлами бурых вен — легла сыну на затылок, удерживая его лицо открытым к помосту.

— Не прячь глаза, Аллан, — глухой голос отца вибрировал сквозь стук капель. — Гляди прямо. Так ломают шею тому, кто берет не по чину и не по праву. Запомни этот хруст. Мир не прощает слабости руки и пустоты в кошеле.

Телегу рванули из-под ног. Верёвка застонала, сдирая мшистую кору. Тело Хэла судорожно поджало колени к животу, в сапогах сухо щёлкнуло, и по полотняным портам парня расползлось тёмное пятно. Толпа выдохнула с утробным присвистом. Какая-то старуха с коробом перекрестилась обгрызенным пальцем, а за спинами заржал пьяный шорник.

Аллан не заплакал. В горле встал ком сухого пепла. Он смотрел на висельника, у которого неестественно вытянулась шея, и в детской памяти навек отпечаталась первая истина: закон — это не слова священника у алтаря. Закон — это веревка и топор тех, кто владеет землей. Но если железо можно расплющить и перековать, значит, и с судьбой можно сладить, если знать, где ковать, а где выждать в углях.

— Будет, — Освин развернул сына за плечо. — День уходит, уголь горит впустую.

Они спустились в низину, на улицу Медников. Здесь, под низкими навесами мастерских, пахло привычным: едким дымом каменного угля, серой и калёным металлом. В очаге тлели вишневые угли; Освин сбросил войлочный плащ, оставшись в кожаном переднике поверх грубой холщовой рубахи, и взялся за рычаг мехов. Воздух зашипел, пламя в горне вспыхнуло ослепительным оком.

В сумерках скрипнула дверь, оббитая коваными полосами. В проёме, впустив сырой туман, вырос всадник.

Это был Ульфрик, старший оруженосец свиты Роджера де Клера, графа Хартфордского. Человек этот походил на волка: плечи укутаны в добротное фландрское сукно дорожного плаща, на поясе висел тяжелый меч с дисковидным яблоком, а по левой щеке — от виска до угла челюсти — белел рваный шрам, стянувший веко в вечный прищур.

— Ты Освин, сын Эдрика? — голос латника звучал отрывисто; саксонские слова давались ему с неохотой.

— Я, — Освин не опустил взгляда, опустив клещи к наковальне. — Люди зовут меня Смитом.

— Граф чинит замковый арсенал в Хартфорде. Нужны руки, умеющие ладить не только сошники, но и наконечники копий, ободья для телег и подковы для боевых дестриэ. Плата — четыре серебряных пенни в день за твои мехи, кров в посаде и сытный стол из графского котла. Покажешь толк до Сретения — останешься на замковом жалованье на зиму.

Освин замер. Четыре пенни — целое состояние: за день работы по найму у монастыря давали полтора пенса, да и то вычитали треть за десятину и помол зерна на аббатской мельнице. Четыре полновесных стерлинга с чеканным крестом короля Генриха сулили сытую зиму. Но нормандский замок не знал жалости: там за кривую заклепку на панцире могли содрать шкуру.

— Со мной двое парней, господин, — медленно проговорил кузнец. — Старший, Годвин, уже сносно бьёт ручником. Младший, Аллан... семи зим от роду.

Ульфрик опустил взгляд в угол. Там, на куче сухого дерна, сидел Аллан. Зажав в пальцах костяной нож, он терпеливо срезал вишнёвую ветку, выстругивая веретено. Почувствовав взгляд латника, мальчик не сжался — он поднял не по-детски серьезные серые глаза и встретил волчий прищур всадника в упор.

— Глаза у щенка не холопские, — процедил Ульфрик. — Такой не завопит от первого удара плетью. Бери малого. Будет раздувать малый горн и скрести стремена. Завтра на рассвете будьте у моста через Ли. Кто замешкается — пойдет пешим ходом на воде и пустой репе.

Дверь захлопнулась. Из занавешенного угла каморки вышла Эльфгива — мать Аллана. Высокая, сухопарая саксонка с глубокими складками у тонких губ, она куталась в выцветшее домотканое покрывало. В её серых косах блестела седина, а на шее висел медный крестик вперемешку со старой янтарной бусиной — оберегом от дурного глаза, оставшимся от прадедов-данов.

— Не ходи за реку, Освин, — глухо сказала она. — Норманны не платят серебром без крови. Де Клеры — хищники. Они высосут твои плечи, а малого сделают своей подстилкой под копыта.

— Четыре стерлинга в день, Эльфгива, — отрезал Освин. — Мука вздорожала до двух шиллингов за квартер. Аббатские слуги грозят отобрать свинью за старый долг. Хочешь, чтобы Годвин с голоду пошел по дорогам, как Хэл?

— Земля отцов не продается за четыре монеты, — женщина подошла к сыну, опустилась на колени и взяла его маленькие, исцарапанные ладони в свои шершавые пальцы. Она долго всматривалась в его лицо, пахнущее углем. — Ты пойдешь в их каменную пасть, Аллан. Но помни: волк не станет псом, даже если спит у очага господина. Ты сын земли, а они — пришлый мор. Учись у них всему, но сердца им не отдавай. Никогда.

На следующий день река Ли встретила их сырым свинцовым блеском.

Замок Хартфорд, поднявшийся над речными излучинами, казался Аллану исполинским зверем из старых саксонских преданий. Каменная куртина, глубокий ров с темной водой и четырехугольный донжон, вонзавшийся зубцами в низкие тучи. Воздух здесь был напоен иным дыханием: навозом породистых боевых коней, каленым чесночным жиром, оружейным салом и стуком сотен подков.

Их определили в каморку близ арсенала — длинную клеть из дубового бруса у восточной стены.

Утро началось без предисловий. В графской кузнице стояло два огромных горна, питаемых мехами из бычьих шкур, и три наковальни, посаженные на мореные вязовые пни. Освин принялся за правку сошников и ободьев тяжелых телег. Аллан встал к малому рычагу: ладони горели от шершавого дерева, плечи ныли, пот заливал веки, щипля глаза. Но он держал ритм, слушая удары отцовского молота — тяжелый, верный, ни на волосок не сбивающийся с такта.

В полдень в арку кузницы упала тень.

Шел Ульфрик, а за ним выступал мальчик лет десяти. Светлые волнистые волосы падали на плечи, лоб пересекали золотистые веснушки, а синяя туника из тонкого руанского сукна была стянута кожаным поясом с бронзовыми накладками в виде шевронов Клеров. Это был Гилберт де Клер — младший сын графа Роджера.

— Это что за лепешка? — Гилберт ткнул пальцем в раскаленную до алого жара полосу, которую Освин держал клещами. — Меч куешь?

— Лемех для плуга, господин, — Освин даже не сбавил замаха, и звонкий удар ручника отсек сноп белых искр. — Рыцарские клинки куют мастера в Толедо да в Руане. Мое дело — железо для хлеба.

Мальчик надменно скривил губы:

— Землю пахать — удел сервов. Рыцарь живет копьем и мечом.

— Без плуга и рыцарю жрать нечего, кроме грязи, — негромко, не отрываясь от мехов, обронил Аллан.

Воздух в кузнице мгновенно остыл. Освин замер с поднятым молотом, побелев под слоем копоти. Ульфрик нахмурился, его рука легла на поясной кинжал-мизерикордию.

Гилберт резко обернулся к Аллану. Его ноздри раздулись, глаза полыхнули спесивой яростью баронского отпрыска:

— Что ты вякнул, смерд? Ты знаешь, кто мой отец?

— Знаю, — Аллан не опустил рычага мехов, хотя его тонкие пальцы побелели от напряжения. — Граф Хартфорд. Но отец учил меня: если железо положить в холодную печь, оно сломается. А если человек не ест хлеба, у него рука не поднимет меч. Слова правдивы, чей бы отец их ни сказал.

Гилберт шагнул ближе. Несколько мгновений мальчики сверлили друг друга взглядами — нормандский волчонок в тонком сукне и саксонский сын наковальни в прожженной рубахе. В глазах Гилберта ярость вдруг наткнулась на стену спокойного, недетского упорства и уступила место изумлению. В замке ему либо льстили вассалы, либо драли уши наставники. С ним никто никогда не говорил просто как с человеком.

— Ты дерзок, кузнечик, — сказал Гилберт, и на его щеках проступил румянец. — Как зовут?

— Аллан.

— Пойдешь со мной на псарню. Ульфрик, скажи кузнецу, что я беру малого до вечера.

Освин лишь беззвучно выдохнул и коротко кивнул сыну.

Так началось их странное, балансирующее на острие ножа товарищество. Аллан учился молчать, когда Гилберт хвастался походами отца; он подавал стрелы, пока молодой господин учился стрелять из короткого лука; он смывал конский пот в конюшнях, пока Гилберт слушал рыцарские байки у очага. Но вечерами, когда графский сын сбегал от духовника, они сидели на бревнах у берега Ли, и Аллан рассказывал ему о повадках речной щуки, о том, как закалить гвоздь, чтобы он не гнулся в дубовой доске, и почему ласточки жмутся к воде перед грозой.

Зимой замок всколыхнуло: прибыл королевский курьер.

Во дворе с коня спешился подросток тринадцати лет в дорожном плаще, подбитом мехом белки. Его сопровождали двое королевских сержантов. Тёмные, глубокие глаза гостя смотрели на суету двора с холодным превосходством школяра.

— Александр Некам! — вскричал Гилберт, выбегая на крыльцо. — Сын кормилицы принца!

Аллан стоял у коновязи со скребницей в руках. Он знал это имя: весь Хартфордшир шептался о счастливице Ходиерне, чье молоко вкушал сам юный принц Ричард, рожденный в Оксфорде в один день с сыном кормилицы. Мальчик вырос при королевских покоях, учился у монастырских грамматиков и теперь ехал с королевскими депешами в Лондон.

Вечером, после трапезы в зале, Александр вышел на крыльцо часовни. Увидев Аллана, который аккуратно складывал попоны, Некам остановился:

— Гилберт болтал, будто кузнечный отпрыск в замке умеет разбирать латинские буквы. Брешет?

— Немного, господин, — Аллан выпрямился. — Брат Томас в аббатстве учил меня по часослову. Знаю *Pater Noster* и три псалма Давидовых.